-- Сейчас же уйдем домой. Ни минуты больше не останемся здесь.
Она покорно встала из-за стола. Косяков поймал презрительную улыбку Лебедева.
* * *
Косяков впивался ногтями в свои руки, хватался за голову и со стоном падал на кушетку. Потом оделся, поставил воротник и до прихода Елены Григорьевны ушел из дому. Вернулся он постаревший и осунувшийся. Елена Григорьевна ждала дома.
-- Я уеду, Леля, сейчас, непременно. Мне необходимо в Москву. Где мой чемодан?
Он торопливо складывал в чемодан белье, бумагу, ненужные предметы. Елена Григорьевна следила за ним с тревогой и удивлением. Сложив вещи, он поцеловал жену в лоб и долго смотрел на нее.
-- Пока прощай. Я еду по необходимости, Елена, это -- очень важное дело...
Она хотела спросить, удержать его, но он выбежал в двери, и в коридоре стихали его торопливые шаги. Елена Григорьевна прислушалась, передвинула плечами и села к камину. Она неприязненным взглядом обвела стены, завешанные этюдами, скользнула по большому окну, по картине из священного писания, и из ее груди вырвался вздох:
-- Господи, какая тоска!
Ей до жуткого ясно представилось, что кончилась молодость, что больше никогда она не увидит настоящего солнца, не упьется зеленой и свободной весной, не испытает горячих ласк и поцелуев, мольбы и муки любовной. Как будто вдруг состарилась ее душа, приняла обет, цепями сковала свою волю. Горло сдавили слезы. Она заплакала, как не плакала давно. Слезы тяжко томили, текли, упорные и острые, как поздняя жгучая жалость о дорогом и невозвратном. И долго потом еще сидела неподвижно, охваченная тусклыми безрадостными мыслями.