Он подошёл к этажерке, забрал целую охапку книг и, видя, что я уныло рассматриваю его фуражку, с красным околышем, сказал:
-- Для достоинства. Дворянское звание. Совсем из-за этого другое уважение. Я до сих пор горд, милый мой... Что же поделаешь, право... Ну, до скорого!
Он ушел, лихо вздернув фуражку. Я смотрел ему вслед и моя далекая юность кивала мне заплаканным лицом. Прости, чистая моя!
Я много думал о Васе Томилине и странное чувство какой-то вины перед ним не покидало меня. Я решил всеми силами ободрить его, поддержать, поднять. Я вспоминал о своих связях, вспомнил об одном влиятельном лице, с которым я был близок. Ничего, Вася! Жизнь сломила тебя, бедного, и ты завидуешь мне. Я так же беден, как ты, меня тоже обманула и обворовала жизнь. Но мы вместе поборемся. Есть еще святые чувства, воспоминания чистых дней. Руку, друг детства!
Я собрался к нему, как вдруг он сам явился рано утром. Я только что проснулся. Он был совершенно трезв, но лицо его было бледно и уныло. Я поведал ему все свои намерения и планы. Он молча выслушал меня и взволнованно потряс мне руки.
-- Благодарю тебя. Верни меня к жизни. А то я совсем упал. Я вижу, что ты, действительно, истинный друг детства. Я совершенно брошу пить. Вот жена-то обрадуется! Но, между прочим, я зашел к тебе по делу, сообщить новость.
Он произнес торжественно.
-- Я получил место. В 12 часов пойду представляться директору.
Я поздравлял его, жал руку, чуть не со слезами на глазах.
-- Ну, слава Богу, слава Богу! значит мои планы напрасны. Тем лучше, что так счастливо устраивается. Ну, желаю тебе всякого успеха. Мы еще повоюем, Вася.