( Из сказок большого города )
У моего друга, известного художника, седая голова, и на лице выжжены следы ярко и расточительно прожитой жизни. Но и теперь ещё у него совсем чёрные, густые брови, глубокие, молодые глаза и до сих пор наивное, мечтательное сердце. Высокий и стройный, в серой альмавиве и такого же цвета шляпе, он очень живописен и почему-то напоминает мне средневекового барда. Мы часто видимся и много бродим по петербургским улицам. Он знает, что я не стану улыбаться над его странностями и чудачествами, и поэтому любит рассказывать мне о своей прошлой, богатой впечатлениями жизни, делиться мыслями и фантазиями.
В каком-то маленьком ресторанчике, за бокалом пива, или весной в белые ночи, когда мы до восхода солнца бродим по пустынным набережным, мы без конца говорим о любви, о светлых и жутких таинствах жизни, обо всём, что было пережито и уже стало похоже на сказку или сон. Художник преображается, его тёмные глаза светятся глубоко и таинственно.
Да и как весной в Петербурге не сделаться поэтом и мечтателем, если весь город превращается в сказку! Я говорю о ночах -- белых, необычайных ночах. На Неве чудесно. Весь город молчит, изнывает в сумерках глубоких. Одиночеством и сумеречной легендой овеяна его огромная душа. Длится невыразимая, грёзовая ночь, незаметно тает, превращается в явь. Но всё кругом ещё не похоже на действительность, это ещё полусон, тихий и грустный. И вот встаёт большое пурпурное солнце из мглистого отдаления, где золотится острый шпиц Петропавловской крепости. Лазурно струится и зыбится Нева. А здания светлеют, пронизываются лёгкой воздушностью, и весь город состоит из гармонических линий и очертаний. Сказочны зеркально-неподвижные каналы, застывшие в рамах гранитов, изломанно уходящие в перспективу прозрачных домов. О чём поёт освобождённая от будней, рассветная душа? Откуда голоса, незнакомые и родные? Они замолкнут с наступлением дня и снова спрячут свои грустные тайны; приливом повседневности сотрутся хрупкие меланхолически-прекрасные образы и воспоминания.
В один из таких предутренних часов, когда мы бродили по Дворцовой набережной, художник после долгого молчания сказал:
-- Послушайте, мне давно хочется рассказать вам одну маленькую историю из моей жизни, в сущности, очень незначительную. Впрочем, -- как вам покажется. Я никому её не рассказывал. Я боюсь иронии... Но вы, пожалуй, поймёте. Это доставит мне некоторое удовлетворение.
Он остановился у набережной, у выступа каменной ограды. Ночной ветерок трепыхал полы его альмавивы, и тихо поплёскивала Нева.
* * *
-- Я хочу рассказать и, вот странно, не знаю, как, -- словно и не о чем. А между тем для меня эта девочка имела глубокое значение. Вероятно, всё это внутри, в глубине вещей, и внешние очертания могут показаться ничтожными. Впрочем, я, кажется, слишком сентиментальный человек.
Я часто задумываюсь над прекраснейшей тайной -- связи двух человеческих существований. Этого нельзя объяснить законами естественными -- нет! и временами я искренно и наивно верю, что за пределами наших чувств и пониманий есть таинственная область, где совершается священное предначертание, где душам человеческим предопределено любить, сливаться и разлучаться. Поэтому мы так одиноки в жизни и тоскливо ищем близости и любви. Впрочем, это прямого отношения к тому, что я хочу рассказать, не имеет.