Жива ли ты? Может быть, давно оборваны твои бесцветные дни? Боже, как мы беспомощны и одиноки!
Я хожу по улицам, и всё мне кажется, что я вижу её издалека. Я бегу туда, трепетно заглядываю в случайное лицо и, обманутый, ухожу, полный неизлечимой боли. Раз я ехал в трамвае -- и вот я увидел, что она идёт через улицу. Я на ходу соскочил и бросился в её сторону. Но её не было нигде. Она затерялась в толпе. Или это был бред моего усталого воображения.
В моих произведениях многие могли бы разглядеть тоску по этой прекрасной девушке. Её лицо часто повторяется у меня, овеянное грустной мечтой.
Я уже старик. Это была последняя мечта, последняя любовь. Сказка белой петербургской весны. Она надолго освежила мою душу и наполнила молодым любовным томлением. Может быть, поэтому так глубоко и значительно всё это было для меня, и потому до сих пор, в продолжение многих лет, я живу святым, детским обаянием недолгой встречи.
Я знаю, эта история кажется странной и скучной. Но не думаю, чтобы она казалась смешной. В каждой душе живёт мечта необычайного и несбыточного.
Вот я и рассказал. Может быть, впал с сентиментальность, но как-то облегчил душу. Это я рассказываю в первый раз. Никто не знает о поэме моей старости..."
* * *
Мы были на Дворцовой набережной, на бледном граните у Зимней канавки. Художник облокотился на парапет и задумчиво смотрел вдаль. Нева струилась бледно-лазурная. Небо, пустынное, белесовато-голубое, окаймлённое оранжевым горизонтом, было таинственно и пустынно. На противоположном берегу стояли бледные и воздушные дома, как мираж, как огромная картина, на которой стёрты краски. От этого жизнь казалась сном, и всё в ней было обвеяно легендой. И невыразимая, безболезненная грусть была в этом необычайном сне. Зимний дворец, как сказочный замок, вырисовывался коричневым безмолвным силуэтом, и сверкали от предутреннего света пустые окна.
-- Смотрите! -- сказал художник и, выпрямившись, вздохнул полной грудью, как будто хотел вобрать в себя всё окружающее волшебство.
Со стороны Троицкого моста, из-за горизонта, подёрнутого сизою мглой, вставало великолепное, огромное солнце. Она было ярко-багряное, огненно-красное -- большой, чётко очерченный круг. И вспыхивали золотыми и розовыми бликами маленькие высокие облачка, как части огромного фейерверка. Бледно-лазурная Нева принимала в своё лоно багряно-золотистую полосу от солнца и облаков, и качала, струила её парчёвым, трепетным сверканьем. Всё стало свежо, ясно, отчётливо и воздушно. Через разведённые мосты, шипя и посвистывая, проходили незнакомые странные пароходы, двигались огромные, тяжёлые барки. Нева наполнялась утренними выкриками и гудками. Уходили сны, и пробуждалась утренняя, свежая повседневность..