(1904-1929)

<1>

Чехов умер 44 лет, когда талант его достиг полной зрелости. Жизнь его была много короче, чем жизнь Тургенева, Достоевского, Гончарова... Но странно: хотя мастерство его делалось все увереннее, -- смерть его с точки зрения литературы не кажется преждевременной. В нем не чувствовалось уже больших неиспользованных возможностей. Правда, он не оставил ни одного романа, хотя в переписке его есть указания, что он хотел написать роман. Но даже отрывков романа не было опубликовано со дня его смерти. Чехов постоянно нуждался и не хранил рукописей про запас. Единственно ценное, что было напечатано посмертно, -- это его письма.

"Письма Чехова похожи на его рассказы. От них трудно оторваться"! Эти слова покойного Ю.И. Айхенвальда правильны только отчасти. Письма Чехова совсем не "литература" и не предназначались для будущих читателей. Они писались по разного рода практическим поводам, были средством общения с людьми, и только. В них очень мало описаний, характеристик, еще меньше рассуждений о литературе, которых Чехов специально не любил ("что это мы вдруг о литературе заговорили?" -- удивляется он в письме к жене). Литературно значительные письма вообще редки: письма Пушкина не хуже его остальной прозы, письма Байрона много лучше его поэзии, -- но это исключения. Так бывает или когда писатель очень значителен как человек, или когда письма пишутся не в жизненном плане, а как литературные произведения. Ни того ни другого нет в чеховских письмах.

Если бы не бояться парадокса, можно было бы сказать, что письма Чехова, наоборот, совершенно непохожи на его рассказы. Но и это было бы неверно. Чехов не был объективным художником, писателем с "холодной кровью", которому безразлично было, что описывать, как одно время утверждала критика. Рассказы его лиричны, связаны с его личностью. Но ведь письма -- самое прямое и непосредственное выражение той же личности. Значит, как-то его творчество и его письма должны между собою перекликаться. К этому мы и хотим прислушаться. Единый и цельный образ все же вырисовывается из того, что мы знаем о Чехове. Но в творчестве этот образ утончается, одухотворяется, в письмах же он скорее упрощается и даже иногда огрубляется.

Всем памятен образ зрелого Чехова, выразителя "интеллигентских настроений восьмидесятых годов". Памятен и внешний одухотворенный и типично интеллигентский облик, глядящий на нас с его портретов. Мы помним, к чему Чехов пришел, но забыли -- откуда он идет. Восьмидесятником Чехов стал в девяностые годы. В восьмидесятые же годы, особенно в первую их половину, Чехов не был интеллигентом и не знал настроений. В это время жил и писал жизнерадостный Антоша Чехонте.

Бунин вспоминает, что Чехов противополагал себя как писателя-мещанина ему как писателю-дворянину. Об этой связи Чехова с мещанской средой мы склонны забывать. Дед его был крепостным и только в 1841 году выкупил на волю себя и свою семью за 3500 рублей, по 700 рублей за душу (одну девочку он получил даром, в придачу!). Такой выкуп говорит о силе воли и даровитости. Чеховская кровь была талантливая кровь, и семья их -- бодрая, идущая вверх семья. Отец его уже был купцом, и одно время довольно состоятельным. В детстве Чехов помогал отцу торговать селедками в колониальной лавке. Однако движение вверх не было прямым и на время прервалось. Отец его страстно увлекался церковным пеньем, составил хор, забрасывал для него свои дела. Художественное начало оказалось для практической жизни элементом разлагающим. Отец разорился, семья из тихого Таганрога перебралась в Москву. Чеховым грозила нищета и гибель. Но им суждено было новое восхождение по иным путям. Упорным трудом они выбились, а одному из них, Антону, удалось подняться на вершины русской литературы!

В трудной жизненной борьбе Чеховых поддержала взаимная любовь, бодрость, работоспособность. По-видимому, отец, подавленный катастрофой, как-то ушел в тень и очень рано духовным центром семьи стал богато одаренный мальчик Антоша. Отметим, что не сохранилось ни одного письма Чехова к отцу. Пропали ли они или их было мало? Но и в письмах к другим членам семьи упоминания об отце редки. Один раз, мальчиком, с удивительным предчувствием своей судьбы, он пишет: "Отец и мать -- единственные для меня люди... Если я буду высоко стоять, то это дела их рук". И в другой раз, много позже, рассказывает, как после бессонной пасхальной ночи, проведенной на улицах Москвы, они разговлялись всей семьей и пели хором под управлением отца "Святый Боже".

Когда семья перебралась в Москву, шестнадцатилетний Антон остался в Таганроге, жил уроками, писал семье бодрые письма. Был большеголовым, веселым, незаурядным мальчиком. Вот первое известное нам письмо к младшему брату Мише. Какие в нем еще полудетские, но характерные для Чехова черты: "Почерк у тебя хорош и во всем письме я не нашел у тебя ни одной грамматической ошибки. Не нравится мне одно: зачем ты величаешь особу свою "ничтожным и незаметным братишкой". Ничтожество свое сознаешь? Не всем, брат, Мишам надо быть одинаковыми. Ничтожество свое сознавай, знаешь где? Перед Богом, пожалуй, перед умом, красотой, природой, но не перед людьми. Среди людей нужно сознавать свое достоинство. Ведь ты не мошенник, честный человек? Ну, и уважай в себе честного малого и знай, что честный малый не ничтожность". Дальше он сообщает, что часто играет в бабки, но, очевидно, еще больше читает. "Привыкай читать, -- советует он брату, -- со временем ты эту привычку оценишь". Далее следуют советы прочесть полного "Дон Кихота" ("Хорошая вещь. Сочинение Сервантеса, которого ставят чуть ли не на одну ногу с Шекспиром"); даже совет старшим братьям прочесть статью Тургенева "Гамлет и Дон Кихот".

Второе из сохранившихся писем Чехова обращено к двоюродному брату М.М. Чехову. Как высока должна была быть репутация мальчика в семье, если двоюродный брат, имевший некоторое положение (служил приказчиком) и пользовавшийся большим авторитетом у Чеховых, первый написал ему, не будучи с ним лично знаком, письмо с предложением дружбы. "Вы протягиваете мне руку брата, -- пишет в ответ Чехов, -- с чувством достоинства и гордости я пожимаю ее, как руку старшего брата. Вы первый намекнули о братской дружбе, это с моей стороны дерзость. Обязанность младшего просить старшего о таком предмете"... Через некоторое время он снова пишет тому же двоюродному брату, уже после того, как он побывал в Москве и лично с ним познакомился: "радуюсь, что мы расстаемся задушевными друзьями и братьями". Затем идет просьба, которая хорошо характеризует его чуткость и любовь к матери: "Если я буду присылать письма моей мамаше через тебя, то будь так добр, отдавай их мамаше не при всей компании, а тайно: бывают в жизни такие вещи, которые можно высказать только единому лицу верному... Будь так добр, продолжай утешать мою мать, которая разбита физически и нравственно. Для нас дороже матери ничего не существует в сем разъехидственном мире". Таков был стиль его писем того времени. Он любил такие фразы: "не придется еще раз проехаться по маменьке России в маменьку или матушку Москву к своей маменьке..." Или: "хлеба в поле... цветут лучше московских барышень, сияют ярче червонца, растут в гору, как капитал от 25 процентов". Таких и тому подобных фраз сколько угодно в его письмах. Конечно, характер этого эпистолярного остроумия объясняется отчасти тем "вечно мальчишеским", что неизбежно в восемнадцатилетнем возрасте. Но кое-что свидетельствует и о налете мещанского окружения. И еще много позже этот налет остается в чеховских письмах. Какой-нибудь "поклон мамаше-таракаше" или замена слова писатель "писакой" -- "писака средней руки, как я", "Лесков мой любимый писака", "человечина" вместо человек, "братуха" вместо брат и тому подобное...