2. Твой Диоген, скромный человек, вместе с Филоном уехал от меня в Пессинунте; они направились к Адиаторигу¹⁰⁵², хотя и знали, что общее положение неблагоприятно и не принесет им выгоды. В Риме, в Риме оставайся, мой Руф, и живи в этом городе света. Всякое странствование (к этому мнению я пришел еще в юности) — мрак и ничто для тех, чья настойчивость, проявленная в Риме, может быть славной. О, если бы я оставался верен этому убеждению, раз я это твердо знаю! Клянусь, с одной нашей прогулочкой и беседой я не сравню всех выгод провинции.

3. Я надеюсь, что приобрел славу бескорыстного человека, я обязан ею не столько своим отказом от провинции¹⁰⁵³, сколько сохранением ее. «Надежду на триумф?» — говоришь ты. Триумф я справил бы достаточно славно, если бы не был так долго в тоске по всему, самому для меня дорогому. Но, как надеюсь, вскоре тебя увижу. Ты же шли мне навстречу письма, достойные тебя. Будь здоров.

CCLXV. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

[Att., VI, 3]

Киликия, до 26 июня 50 г.

1. Хотя после того как я дал письмо к тебе твоему вольноотпущеннику Филогену, я не располагал новостями, тем не менее, когда я отправлял назад в Рим Филотима, понадобилось написать тебе несколько слов. Прежде всего о том, что тревожило меня более всего, — не потому, чтобы ты мог чем-нибудь помочь мне; ведь дело решается, а ты среди далеких племен:

И много волн в широком море Колышет между нами нот 1054.

Срок приходит, как видишь (ведь мне следует выехать из провинции за два дня до секстильских календ), а преемника мне не назначают. Кого оставить мне во главе провинции? Здравый смысл и общее мнение требуют, чтобы брата; во-первых, потому, что это почет, а предпочесть ему некого; во-вторых, он у меня единственный бывший претор. Ведь Помптин уже давно уехал от меня на основании уговора, ибо он исключался по этому условию. Квестора же никто не считает достойным этого, так как он «ненадежен, развратен, стяжатель».

2. Что же касается брата, то, во-первых, следующее: его уговорить, полагаю я, невозможно; ведь он ненавидит провинцию, и, клянусь, нет ничего более ненавистного, ничего более тягостного; во-вторых, если даже он не хочет отказать мне, то каков именно мой долг? Раз в Сирии, как считают, происходит большая война, и она, видимо, распространится на эту провинцию, а здесь защиты никакой и для войск снабжение отпущено на год, то покажется ли достойным моей любви оставить брата или достойным моей заботливости — оставить какие-то пустяки? Как видишь, меня гнетет большое беспокойство, большой недостаток совета. Что еще нужно? Все это дело мне не было нужно. Насколько лучше твое наместничество¹⁰⁵⁵! Уедешь, когда захочешь, если случайно уже не уехал. Поставишь во главе Феспротии и Хаонии кого найдешь нужным. С Квинтом я еще не виделся, так что не знаю, можно ли будет его упросить, если я так решу. Однако я еще не знаю, как быть, если это возможно. Вот в каком положении это дело.

3. Остальное до сего времени полно и славы и благодарности, достойно тех книг, которые ты расхваливаешь¹⁰⁵⁶: города спасены, откупщики удовлетворены с лихвой, никто не оскорблен, очень немногих покарал справедливый и строгий декрет, и притом нет никого, кто осмелился бы жаловаться; деяния достойны триумфа, но я не буду с жадностью домогаться его, а без твоего совета, конечно, совсем нет. При передаче провинции затруднительным бывает заключение, но в этом поможет какой-нибудь бог.