[Att., VII, 2]
Брундисий, 26 ноября 50 г.
1. В Брундисий мы приехали за шесть дней до декабрьских календ, пользуясь тем же счастливым плаванием, что и ты; так прекрасно для меня.
От Эпира подул легчайший Онхесмитес.
Этот спондеический, если захочешь, продай как свой кому-нибудь из новейших1218.
2. Твое здоровье сильно тревожит меня; ведь твои письма показывают, что ты очень страдаешь. Я же, зная, как ты крепок, предполагаю, что есть какая-то сильная причина, которая вынуждает тебя поддаваться и чуть ли не сокрушает тебя. Впрочем твой Памфил сказал мне, что одна четырехдневная1219 прошла и наступает другая, более легкая. Теренция же, которая прибыла к воротам Брундисия как раз в то время, когда я в гавань, и встретилась со мной на форуме, рассказала, что Луций Понций говорил ей в требульской усадьбе, будто бы и та прошла. Если это так, это то, чего я, клянусь, сильнее всего желаю и этого ты, надеюсь, достиг своим благоразумием и воздержанностью.
3. Перехожу к твоим письмам, которых я в одно время получил шесть сотен, — одно приятнее другого; по крайней мере, те, что написаны твоей рукой. Руку Алексида я любил, потому что она так близко напоминала твой почерк; не любил, потому что она указывала на твое нездоровье. Так как было упомянуто о нем, скажу, что я оставил в Патрах больным Тирона, молодого человека, как ты знаешь, и, если хочешь, прибавь — честного. Ничего лучшего я не видел. И вот, я горько переношу разлуку, и хотя он, казалось, не в тяжелом состоянии, тем не менее я волновался и возлагаю величайшую надежду на заботливость Мания Курия, о которой Тирон мне писал и сообщил многое. Курий же почувствовал сам, как ты хочешь, чтобы он был любим мной, и это очень обрадовало меня. И клянусь, в этом человеке есть природная обходительность, которую легко полюбить. Я увожу его завещание, скрепленное печатями троих Цицеронов и преторской когорты. Он объявил тебя наследником всего имущества, меня — четвертой части. В Акции на Коркире1220 Алексион богато одарил меня. Воспрепятствовать Квинту Цицерону посетить Фиамид не было возможности.
4. Я доволен, что ты получаешь отраду от своей дочки и соглашаешься с тем, что желание иметь детей естественно. Право, если этого нет, то у человека не может быть никакой природной связи с человеком, а с ее уничтожением уничтожается общность жизни. «Да будет хороший исход!» — говорит Карнеад1221; это — дурно, но все-таки разумнее, чем наш Луций и Патрон1222, которые все относя к себе, считают, что никогда ничего не делается для другого, и утверждая, что благим мужем следует быть для того, чтобы не терпеть бед, а не потому, что это хорошо от природы; не понимают, что говорят о хитром человеке, а не о благом муже. Но это, полагаю, есть в тех книгах1223, расхваливая которые, ты прибавил мне силы духа.
5. Возвращаюсь к делу. Как ждал я письма, которое ты, по твоим словам, дал Филоксену! Ведь ты написал, что в нем есть о речи Помпея в Неаполе. Патрон вручил мне его в Брундисии; получил он его, полагаю я, в Коркире. Ничто не могло быть приятнее. В нем было о положении государства, о мнении, которого этот муж держится насчет моей неподкупности, о благоволении, какое он проявил в той речи, произнесенной насчет триумфа. Однако вот самое приятное: я понял, что ты к нему явился, чтобы выяснить его отношение ко мне. Это оказалось для меня самым приятным.
6. Что же касается триумфа, то я никогда не испытывал страстного желания до бессовестнейшего письма Бибула, за которым с великой торжественностью последовало моление1224. Будь им совершено то, о чем он написал, я радовался бы и способствовал почету. Но чтобы тот, кто ни ногой за ворота, пока враг был по эту сторону Евфрата, был возвеличен почестями, а я, на чье войско возлагало надежду его войско, не достиг того же, — бесчестье для нас, для нас, говорю, присоединяя тебя. Поэтому испробую все и, как надеюсь, достигну. Если бы ты был здоров, для меня кое-что уже было бы надежным. Но, надеюсь, ты будешь здоров.