11. Теперь, прошу тебя, будь уверен в том, что если об этом будет доложено сенату, то я сочту, что мне воздана высшая похвала, если ты в своем высказывании одобришь оказание мне почестей. И хотя я знаю, что о таких делах обычно просят и выслушивают просьбы самые значительные люди, я все же нахожу нужным скорее напомнить тебе, нежели просить. Ведь ты — тот, кто так часто возвеличивал меня своими высказываниями, кто речью, кто прославлением, кто высшей похвалой в сенате, на народных сходках превозносил меня до небес, чьим словам я всегда придавал такой вес, что полагал, будто благодаря одному твоему слову, соединенному с похвалой, я достигаю всего. Наконец, я помню, что когда ты отказался голосовать за устройство молений⁸⁷³ в честь одного достославного и прекрасного мужа, ты говорил, что будешь за них голосовать, если их предложат за то, что он совершил в Риме как консул⁸⁷⁴. Опять-таки ты голосовал за моления в мою честь, когда я носил тогу⁸⁷⁵, не за разумное управление государством, как в честь многих, а за спасение государства, как не делали ни для кого.

12. Умалчиваю о том, что ты подвергся ненависти, подвергся опасностям, подвергся всем моим злоключениям и даже, много более того, — если бы я согласился, — был бы вполне готов подвергнуться им; о том, наконец, что моего врага⁸⁷⁶ ты счел своим врагом; даже его гибель, чтобы я легко понял, как высоко ты меня ценишь, ты одобрил своей защитой дела Милона в сенате. Я же ответил тебе следующим, — но это, полагаю, не благодеяние, а правдивое свидетельство и суждение: твоими выдающимися доблестями я восхищался не молча — кто не делает этого по отношению к тебе? — нет, во всех своих речах, поданных мнениях, выступлениях в суде, всех сочинениях, греческих, латинских, наконец, во всех своих разнообразных произведениях я ставил тебя выше не только тех, кого мы видели, но и тех, о ком мы слыхали.

13. Быть может, ты спросишь, по какой это причине я придаю такое большое значение этим молениям и почету от сената. Буду говорить с тобой уже по-дружески, как это достойно и нашего взаимного расположения, и обязанностей друг перед другом, и глубочайшей дружбы, и тесного общения также между нашими отцами. Если когда-нибудь был кто-либо, и по своей природе и, более того, как мне, по крайней мере, кажется, по образу мыслей и образованию далекий от стремления к пустой славе и пересудам черни, то это, конечно, я. Свидетелем этому — мое консульство, во время которого, как в остальной жизни, я, признаюсь, стремился к тому, из чего может родиться истинная слава; но стремиться к славе самой по себе я никогда не считал нужным.

Поэтому я пренебрег и богатой провинцией⁸⁷⁷ и несомненной надеждой на триумф; наконец, жречества⁸⁷⁸, хотя я, как ты, думается мне, полагаешь, и мог достигнуть его без всякого труда, я не домогался. Опять-таки, испытав несправедливость⁸⁷⁹, которую ты всегда называешь бедствием государства, а моим не только не бедствием, но даже славой, я постарался воспрепятствовать самым лестным для меня решениям и сената и римского народа. И вот я и впоследствии пожелал сделаться авгуром, чем я когда-то пренебрег, и теперь нахожу нужным стремиться к тому почету⁸⁸⁰, которым я некогда пренебрег и который сенат обычно воздает за военные действия.

14. Настоятельно прошу тебя благоприятствовать и помогать исполнению этого моего желания, в котором есть некоторое стремление залечить рану от несправедливости (несколько ранее я говорил, что не буду об этом просить), но только, если то малое, что я совершил, покажется тебе не пустым и заслуживающим презрения, но таким и столь значительным, как то, чем многие снискали от сената высшие почести, совершив отнюдь не равные действия. Со своей стороны, я, мне кажется, обратил внимание также на то, что ты (ведь ты знаешь, как внимательно я обычно выслушиваю тебя), высказываясь за назначение или неназначение почестей, склонен рассматривать не столько деяния, сколько нравственность, распоряжения и образ жизни императоров. Если ты примешь это во внимание в моем деле, то ты установишь, что я, со слабым войском, когда угрожала величайшая война, располагал, как самым крепким оплотом, справедливостью и воздержанностью. С этими подкреплениями я достиг того, чего не мог бы достигнуть никакими легионами: глубоко враждебных союзников я превратил в лучших друзей, самых ненадежных — в самых верных, а людей, колеблющихся в чаянии перемен, заставил быть благожелательными к прежней власти.

15. Но это слишком много обо мне, особенно при обращении к тебе, который один выслушиваешь жалобы всех союзников. Ты узнаешь от тех, кто считает себя возрожденным моими распоряжениями; все, как бы по общему уговору, громко заявят тебе обо мне то, что для меня самое желательное, а две твои самые большие клиентелы⁸⁸¹ — остров Кипр и Каппадокийское царство — будут с тобой обо мне говорить так же, как, думаю я, царь Дейотар, который чрезвычайно близок тебе одному. Если это и имеет большее значение, и во все века людей, побеждавших свои страсти, оказалось меньше, чем побеждавших полчища врагов, то, конечно, твое дело, прибавив к военным действиям это, более редкое и более трудное, счесть и эти самые действия более славными и более значительными.

16. Наконец, как бы не веря в свою просьбу, направляю к тебе как посла философию, дороже которой для меня ничего никогда не было в жизни и которая всегда была самым большим подарком, данным роду людскому богами. Итак, этот общий у меня с тобой союз наших занятий и наук, которым мы отдались и посвятили себя с детства, — причем мы едва ли не одни перенесли ту истинную и древнюю философию, которая кажется кое-кому делом отдохновения и праздности, на форум и в жизнь государства и чуть ли не на поле битвы, — говорит с тобой о моей славе; чтобы ему отказал Катон — это, я полагаю, не дозволено. Поэтому, пожалуйста, будь уверен, что если после моего письма мне, на основании твоего мнения, воздадут почет, то я буду полагать, что достиг того, чего я желал более всего, — благодаря и твоему авторитету, и расположению ко мне. Будь здоров.

CCXXXIX. Гаю Клавдию Марцеллу, в Рим

[Fam., XV, 10]

Тарс, январь 50 г.