-- А знаете, в чем дело? В противузаконном "опять". Если бы во-век -- не то было бы, не все было бы. Какое нам дело, что во-век? Во-век, это так далеко, во-век, это вперед, в будущее, то во-век, в которое мы не верим, до которого нам дела нет, во-век, это ведь и после нас, а не с нами, после всех. Ведь во-век -- это не только в наш век (жизнь), в наш век (столетие), а вообще -- и во веки веков. Поэтому безразлично.
А вот опять, то есть сюда же, на эту точку, на которой мы сейчас стоим. Ведь мы стоим, вещь уходит! Не вернется опять -- вспять. В опять ее невозвратный шаг от нас, просто -- ушагивает.
А во-век -- никогда -- никакого зрительного впечатления, отвлеченность, в которую мы не верим. Кто же когда-либо верил в ничто и никогда.
Усиленное не вернется, не только не вернется, но сугубо не вернется. Вот -- опять!
-- Я ведь маленькая была и слов не понимала. Понимала только, что ужасно грустно.
-- Вы понимали -- смысл.
-- А еще у нас была молельня. Но до молельни были молитвы, то есть нянька. Красивая, молодая, черноглазая. И вот, не знаю уж для чего, может быть, чтобы сидели смирно, а может быть, чтобы просто сидели, а она бы уходила, -- молитвы. Сидим и молимся. Да как! Часами! (Может быть, ее же, нянькины, грехи и замаливали...) Вы только представьте себе: дети, резвые, драчуны -- я до пятнадцати лет дралась с братом, мы запирали дверь на задвижку и дрались, дрались ожесточенны -- только одним махом -- и тогда я поняла, что бесполезно, -- дети, резвые, драчуны, -- а ведь как ждали этого часа! -- "Вот когда папа с мамой уйдут".
-- А что это были за молитвы?
-- Не знаю. Простые, должно быть.
-- Хлыстовские, может быть?