-- А молельня: там у нас фильтр был -- знаете, такая громада? Тяжелый, глиняный, нелепый какой-то. И никто, конечно, не цедил. А фильтр стоял. А стоял он на ящике, особом таком, в боку отверстие, вроде окна. Знаете такие ящики? И вот однажды мы, поглядев, поняли, что это, собственно, храм. Огромный храм, только маленький. И устроили молельню. Пол выстлали золотой бумагой, даже алтарь был. И -- молились.
-- Но как же, -- раз ящик был маленький?
-- Не в нем молились, в него молились, через то окошко, боковое...
(Перекличка. Недавно я, во вступлении к письмам Рильке, обмолвилась: "Еще мне хочется говорить -- ему, точней -- в него". То, что Гончарова говорит о храме, относится также к божеству храма: в него молиться, не ему молиться.)
..."Нянька знала. А мать, кажется, нет. Просто топчемся около фильтра. Мало ли..."
Гончаровские соборы из глубока росли!
"В гимназию поступила прямо из деревни. От всех доставалось, за все доставалось. Особенно от словесника за орфографию". -- Плохую? -- "Тульскую. Говорила по-тульски -- х вместо ф и все такое -- а писала как говорила. Написанным это должно было выглядеть ужасно". -- Ужасно. -- "А еще от классной дамы -- за кудри. Вились только две передние пряди, это-то и сбивало: вся гладкая, а по бокам вьюсь. И глажу, и мажу... Сколько -- раз: "Гончарова, к начальнице в кабинет!" -- "Опять завилась?" -- И мокрой щеткой, до боли в висках. Выхожу, гладкая, как мышь, а сама смеюсь, -- от воды ведь, знаете, что с кудрявыми волосами? И на следующей перемене..."
-- "А кудри завьются, завьются опять!"
Только погрустить об этих педагогах, могущих заподозрить в щипцах -- этот дичок, за давностью преподавания природоведение забывших, очевидно, что есть волосы, действительно вьющиеся, как хмель вьется, и что с такими волосами -- как с хмелем -- как с самой Гончаровой -- ничего не поделаешь. Разве что вырвать с корнем.
Все это мелочи -- и драки, и молельня, и кудри. Останется не это, а "соборы". Хочу, чтобы и это осталось.