Есть ли у художника личная биография, кроме той, в ремесле? И, если есть, важна ли она? Важно ли то, из чего? И -- из того ли -- то?
Есть ли Гончарова вне холстов? Нет, но была до холстов, Гончарова до Гончаровой, все то время, когда Гончарова звучало не иначе, как Петрова, Кузнецова, а если звучало -- то отзвуком Натальи Гончаровой -- той (печальной памяти прабабушки). Гончаровой до "соборов" нет -- все они внутри с самого рождения и до рождения (о, вместимость материнского чрева, носящего в себе всего Наполеона, от Аяччио до св. Елены!) -- но есть Гончарова до холстов, Гончарова немая, с рукой, но без кисти, стало быть -- без руки. Есть препоны к соборам, это и есть личная биография. -- Как жизнь не давала Гончаровой стать Гончаровой.
Благоприятные условия? Их для художника нет. Жизнь сама неблагоприятное условие. Всякое творчество (художник здесь за неимением немецкого слова Кünstlег) -- перебарыванье, перемалыванье, переламыванье жизни -- самой счастливой. Не сверстников, так предков, не вражды, ожесточающей, так благожелательства, размягчающего. Жизнь -- сырьем -- на потребу творчества не идет. И как ни жестоко сказать, самые неблагоприятные условия -- быть может -- самые благоприятные. (Так, молитва мореплавателя: "Пошли мне Бог берег, чтобы оттолкнуться, мель, чтобы сняться, шквал, чтобы устоять!")
Первый холст -- конец этой Гончаровой и конец личной биографии художника. Обретший глас (здесь хочется сказать -- глаз) -- и за него ли говорить фактам? Их роль, в безглагольную пору, первоисточника, отныне не более как подстрочник, часто только путающий, как примечания Державина к собственным стихам. Любопытно, но не насущно. Обойдусь и без. И -- стихи лучше знают!
И если ценно, то в порядке каждой человеческой жизни, может быть и менее, потому что менее показательно. He-художник в жизни живет весь, на жизнь -- ставка, на жизнь как она есть, здесь -- на жизнь как быть должна.
Холст: еcмь. Предыдущее -- ход к холсту.
Есть факты -- наши современники. Есть -- наши предшественники, факты до нас. "Когда я не была Гончаровой" (не для других, а для самой себя, не Гончаровой -- именем, а Гончаровой -- силой). Таково все детство и юность. Предки, предшественники, предтечи. Их и нужно слушать. Дедов -- о будущих внуках. Гончарова -- маленькая, себе нынешней бабушка, слепая и вещая. Рука Гончаровой, насаживающая садик, знает, что делает, пятилетняя Гончарова -- нет. Встреча знания с сознанием, руки Гончаровой с головой Гончаровой -- первый холст. Рука Гончаровой, насаживающая садик, -- рука из будущего. Здесь пращур вещ! Ее рука умнее ее. В последующем -- юношестве -- рука (инстинкт) сдает. Лучший пример -- та же Гончарова, кончающая школу живописи и ваяния -- скульптором. Боковое ответвление принявшая за ствол. Рука, смело раскрашивающая деревья в семью-семь цветов радуги, здесь ослепла и наткнулась на форму. (Бабушка заснула, и внучка играет сама).
Детство -- пора слепой правды, юношество -- зрячей ошибки, иллюзии. По юношеству никого не суди. (Казалось бы -- исключение Пушкин, до семи лет толстевший и копавшийся в пыли. Но почем мы знаем, что он думал, верней, что в нем думало, когда он копался в пыли. Свидетелей этому не было. Последующее же -- о несуждении по юношеству -- к Пушкину относится более, чем к кому-либо. Пушкин, беру это на себя, за редкими исключениями в юношестве -- отталкивает.)
О, это потом опять споется -- как спелось с Гончаровой. Сознание доросло до инстинкта, не спелось, а спаялось с ним. С первым холстом (с фактом -- актом -- первого холста, каков бы ни был) Гончарова -- зрячая сила, вещь почти божественная.
История моих правд -- вот детство. История моих ошибок -- вот юношество. Обе ценны, первая как Бог и я, вторая как я и мир. Но, ища нынешней Гончаровой, идите в ее детство, если можете -- в младенчество. Там -- корни. И -- как ни странно -- у художника ведь так: сначала корни, потом ветви, потом ствол.