сопутствующая лифту,
пылящая пылесос (так и лежит в пыли, как в замше)
-- Гончарова первая ввела машину в живопись.
Удар пойдет не оттуда, откуда ждут. Машина не мертвая. Не мертво то, что воет человеческим -- нечеловеческим! -- голосом, таким -- какого и не подозревал изобретатель! -- сгибается, как рука в локте, и как рука же, разогнувшись, убивает, ходит, как колено в коленной чашке, не мертво, что вдруг -- взрывается или: стоп -- внезапно отказывается жить. Машина была бы мертва, если бы никогда не останавливалась. Пока она хочет есть, пока она вдруг не хочет дальше или не может больше, кончает быть -- она живая. Мертвым был бы только perpetuum mobile (чего? смерти, конечно). В ее смертности -- залог ее живости. Раз умер -- жил. Не умирает на земле -- только мертвец.
Не потому, что мертвая, противуставляю машину живой Гончаровой, а потому что -- убийца. Чего? Спросите беспалого рабочего. Спросите любого рабочего. Не забудьте и крестьянина, у которого дети "в городе". Спросите русских кустарей. Убийца всего творческого начала: от руки, творящей, до творения этой руки. Убийца всего "от руки", всего творчества, всей Гончаровой. Гончаровой машины -- лишняя, но мало лишняя -- еще и помеха: то внешне -- лишнее, становящееся -- хоти не хоти -- внутренним, врывающееся -- через слух и глаз -- внутрь. Гончарова скачущую лошадь часов слышит в себе. Сначала скачущую лошадь на краю света, потом внутри тела: сердца. Физическое сердцебиение в ответ и в лад. Как можно, будучи Гончаровой -- самим оком, самим эхом, -- не отозваться на такую вещь, как машина? Всей обратностью отзывается, всей враждой. Вводи не вводи в дом, но ведь когда-нибудь из дома -- выйдешь! А не выйдешь -- сама войдет, в виде -- хотя бы жилетных часов -- гостя. И лошадь будет скакать. (Знаю эту лошадь: конь Блед, по краю земли -- конца земли!)
Гончарова с машиной в своих вещах справляется с собственным сердцем, где конь, с собственным сердцем, падающим в лифте -- в лифт же! -- с собственной ногой, переламывающейся по выходе с катящейся лестницы. О, бессмыслица! мало сознания, что земля катится, нужно еще, чтобы под ногой катилась! о уничтожение всей идеи лестницы, стоящей нарочно, чтобы мне идти, и только пока иду (когда пройду, лестницы опять льются! в зал, в пруд, в сад), -- уничтожение всей идеи подъема, ввержение нас в такую прорву глупости: раз лестница -- я должен идти, но лестница... идет! я должен стоять. И ждать -- пока доедет. Ибо не пойду же я с ней вместе, дробя ее движение, обессмысливая ее без того уже бессмысленный замысел: самоката, как она обессмыслила мой (божественный): ног. Кто-то из нас лишний. Глядя на все тысячи подымающихся (гончаровское метро Mabillon, где я ни разу за десятки лет не подымалась, по недвижущейся, с соседом), глядя на весь век, -- явно я.
Пушкин ножки воспевал, а я -- ноги!
"Maison roulante"'"Дом на колесах" (фp.). (детская книжка о мальчике, украденном цыганами), -- да, tapis roulant [эскалатор (фр.)] -- нет.
Чтобы покончить с катящейся лестницей: каждая лестница катится 1) когда тебя на ней нет 2) в детстве, когда с нее.
Гончарова машину изнутри -- вовне выгоняет, как дурную кровь. Когда я глазами вижу свой страх, я его не боюсь. Ей, чтобы увидеть, нужно явить. У Гончаровой с природой родство, с машиной (чуждость, отвращение, притяжение, страх) весь роман розни -- любовь.