На первом месте Испанки. Их много. Говорю только о последних, гончаровском plain-chant [песнопение (фр.)]. Лучший отзыв о них недоуменный возглас одного газетного рецензента: "Mais се ne sont pas des femmes, се sont des cathédrales!" (Да это же не женщины, это -- соборы!) Всё от собора: и створчатость, и вертикальность, и каменность, и кружевность. Гончаровские испанки -- именно соборы под кружевом, во всей прямости под ним и отдельности от него. Первое чувство: не согнешь. Кружевные цитадели. Тема испанок у Гончаровой -- возвратная тема. Родина их тот первый сухой юг, те "типы евреев", таких непохожих на наших, таких испанских. В родстве и с "Еврейками", и с "Апостолами" (русские работы).
"Одни испанки уехали" -- никогда не забуду звука рока в этом "уехали". Здесь не только уже неповторность в будущем, а физическая невозвратность -- смерть. Как мать: второго такого не порожу, а этого не увижу. Сегодня испанки, завтра тот мой красный корабль. Гончаровой будет легко умирать.
Поэты этого расставания не знают, знают одно: из тетради в печать, -- "и другие узнают". Расставание поэта -- расставание рождения, расставание Гончаровой -- расставание смерти: "всй увидят, кроме меня".
Красный корабль. Глазами и не-- глазами увидела, по слову Гончаровой и требованью самой вещи накладывая краски на серый типографский оттиск и раздвигая его из малости данных до размеров -- подлинника? -- нет, замысла! Не данной стены, а настоящего корабля. Небывалого корабля.
Красный корабль. Как на детских пиратских -- неисчислимое количество -- по шесть в ряд, а рядов не счесть -- боеготовных вздутых парусков. Корабль всех школьников: ду -- неба! А сверху, снизу, в снастях как в сетях -- сами школьники: юнги, с булавочную головку, во всей четкости жучка, взятого на булавку. Справа -- куда, слева -- откуда. Слева -- дом корабля, справа -- цель корабля. Левая створка: березы, ели, лисичка, птички, сквозное, пушное, свежее, светлое, северное. Справа -- жгут змея вкруг жгута пальмы, густо кишаще, влажно, земно, черно. А посередке, перерастая и переполняя, распирая створки, -- он, красный, корабль удачи, корабль добычи вопреки всем современным "Колумбиям", вечный корабль школьников -- мечта о корабле.
Ширмы -- сказала Гончарова. А я скажу -- окно. Четырехстворчатое окно, за которым, в которое, в котором. Вечное окно школ -- на все корабли. Сегодня проплывает красный.
Красный корабль проплыл вместе с окном. В те самые тропики, утягивая с собой и левую створку -- Север. Из жизни Гончаровой ушло все то окно. Вместо него голая стена. Глухая стена. А может быть -- дыра в стене, во всю стену -- на какой-нибудь двор, нынче парижский, завтра берлинский. Эту дыру Гончарова возит с собой. Дыра от корабля. Вечная. Но не одна Гончарова своего корабля не увидит, и я не увижу. Гончарова больше никогда, я просто никогда. Никогда -- больше.
Большое полотно "Завтрак". Зеленый сад, отзавтракавший стол. На фоне летних тропик -- семейка. Центр внимания -- усатый профиль, усо-- устремленный сразу на двух: жену и не-- жену, голубую и розовую, одну обманщицу, другую обманутую. Голубая от розовой закуривает, розовая спички -- пухлой рукой -- придерживает. Воздух над этой тройкой -- вожделение. Напротив розовой, на другом конце стола, малохольный авдиот в канотье и без пиджака. Красные руки вгреблись в плетеную спинку стула. Ноги подламываются. Тоже профиль, не тот же профиль. Усат. -- Безус. Черен. -- Белес. Подл. -- Глуп. Глядит на розовую (мать или сестру), а видит белую, на которую не глядеть, ожидая того часа, когда тоже, как дитя, будет, глядит -- сразу на двух. Белая возле и глядит на него. Воздух в этом углу еще -- мление. И, минуя всех и все: усы, безусости, и подстольные нажимы ног, и подскатертные пожимы рук, -- с лицом непреклонным как рок, жестом непреклонным как рок, -- поверх голов, голубой и розовой -- почти им на головы -- с белым трехугольником рока на черной груди ( перелицованный туз пик) -- на протезе руки и, на ней, подносе -- служанка подает фрукты.
Подбородок у розовой вдвое против положенного, но не римский. Нос у канотье как изнутри пальцем выпихнут, но не галльский. Гнусь усатого не в усе, а в улыбочной морщине, деревянной. О голубой сказать нечего, ибо она обманута. О ней скажем завтра, когда так же будет глядеть -- сразу на двух: черного и его друга, которого нет, но который вот-вот придет. Друг -- рыжий. Кто дома, кто в гостях? Чей завтрак съели? Нужно думать, обманутой. Розовая с братом-(или сыном)-канотье в гостях. Захватила, кстати, и племянницу (белую). Чтоб занять канотье. А самой заняться усом. Рука уса на газете, еще не развернутой. Когда розовая уйдет, а голубая останется -- развернет.
Детей нет и быть не может, собака есть, но не пес, а бес. За этим столом никого и ничего лишнего. Вечная тройка, вечная двойка и вечная единица: рок.