С предубеждением, что мне предстоит пересчитать ногами по крайней мири ступеней 120, пошел я с гауптвахты на большую лестницу, чтобы пробраться в пресловутый фрейлинский проулок,—но, выходя на лестницу, был удивлен множеством придворных чиновников, как-то: камергеров, камер-юнкеров и прочих известных, высоких сановников, приезжавших ко двору и поспешно всходящих на лестницу. Много видел я также дам, с такою же торопливостью идущих на лестницу; те и другия были просто, не нарядно, как бывает в праздничные, торжественные дни, одеты; все мне казались бледными, испуганными, все хранили молчание!—Что-бы это значило? подумал я и, вместо направления дирекции во фрейлинский корридор, я сделал в два оборота направо, взял дирекцию в аванзалы дворца, куда имел право ходить для осмотра конно-гвардейских часовых, стоявших у дверей четвертой комнаты от кавалергардов.
Дойдя до моих товарищей, я увидел залы дворца наполненными людьми, как толкучий рынок; все были, казалось мне, печальные, с отчаянием на лице, перешептывались, ходили туда и сюда, спрашивали, разспрашивали друг друга, но все шепотом.
Часовой рейтар 2 роты из малороссиян, по прозванью Костюк, шепнул мне: „кажу, вахмистр, кажут, царица захилела!"
Я отвечал ему: „молчи, дурень, не наше дело". В XVIII веке сказать о государыне, что она больна, было страшное слово. Уголовное преступление! Наконец, нашел я в толпе моего поручика, который, не выслушав рапорта моего, спешил приказать мне, чтобы лошади были оседланы, замундштучены илюди готовы на конь.
— Слушаю, ваше благородие, отвечал я. В это время вышел, из внутренних покоев, брат фаворита кн. Платона Зубова, Николай; он был тогда, помнится, уже генерал-поручик: мужчина большаго роста, ширикоплечий, рожа рябая, всею поступью и ухватками своими представлявший более тоснинскаго ямщика, нежели генерал-поручика. Громко спросил гоф-фуриера: „готов-ли экипаж?" и пошел далее чрез залы на лестницу.
Брат его, фаворит кн. Платон Зубов, отправил его в Гатчино к наследнику престола, великому князю Павлу Петровичу, где его императорское высочество всегда осенью и зимою имел постоянное свое пребывание и изволил денно и нощно заниматься экзерсированием нескольких сотен солдат, пеших и конных, которых ему императрица Екатерина, непонятно по какому умозаключению, дозволяла формировать. Офицеры у его высочества были такого же разбора и свойства, как его солдаты. Cиe, впоследствии знаменитое, войско имело особый мундир и офицеры, и солдаты были точно так одеты, как была одета армия короля прусскаго, отца Фридриха Великаго, известнаго под названием костолома.
Отец Фридриха Великаго любил высокаго роста солдат, платил большия деньги вербовщикам за большерослых людей, но когда попадались великаны с кривыми ногами, король приказывал ломать им ноги и выпрямлял их; предание говорит, что искусство костоломства в Берлине достигло совершенства!
Получив приказания моего поручика: „лошадей оседлать, замундштучить, людей иметь готовыми на конь", отправился я в конногвардейскую кордегардию для исполнения даннаго мне приказания.
Виденное мною в залах дворца усилило мое любопытство досмотреть, что происходило вне царскаго дома и я, вместо ближайшаго пути в кордегардию, чрез черный дворик, взял дирекцию по большой лестнице на выход под фонарик, из котораго Екатерина сматривала на собиравшийся народ на дворцовую площадь в торжественные дни и всегда кармливала пшеницею приученных или прикормленных голубей, которых в 10 часов утра обыкновенно прилетало к фонарику большое стадо.
Площадь была покрыта экипажами и народом; народ толпился в разных местах на площади кучами, голуби стаями летали вокруг фонарика; но народ и голуби тщетно ожидали женщину, пред которою раболепствовали миллионы подвластных ей народов и которой страшились цари и народы соседственные.