Мне очень досадно на самого себя, что не умею приводить мыслей моих систематически в порядок, что не умею изложить, что знаю, что видел, что помню, что знаю по преданиям,—слогом приятным, чистым; разсказы мои были бы тогда, дозволю себе сказать, достойные внимания, их прочитали бы с удовольствием, — но извините меня благосклонно, я ничему не учен, образования мне никакого не было! Мне было за 20 лет, когда я был уже ротмистром, по проведении лучших лет жизни моей для образования, ума и сердца среди ужаснейшаго разврата, то-есть в военной службе, и где же начал я служение мое? в гвардии!—В 20-ть лет в первый раз я почувствовал, подумал, разсудил, что остаться вовсе невеждою тяжело, что жить для того только, чтобы есть, пьянствовать, развратничать— гнусно! Сам не умею дать себе отчета, каким образом попал я на эту мысль! Может быть, что лектор французскаго языка, почтеннейший г. Матье, у котораго я брал уроки во французском языке,— уметь лепетать по-французски значило в мое время быть образовану, получить отличное воспитание, и ныне то же мнение продолжается и существует (1840 г.), и ныне слышу везде со всех сторон отзывы: «Ах, как он образован. On voit bien qu'il a eu une education soignee, il parle le francais, comme un parisien!» — Матье, преподавая мне французский язык, часто говаривал, чтобы я поехал во Францию, восхищал меня разсказами о Париже, о всех удовольствиях, которыя можно только в Париже иметь и наслаждаться. Я только тем и бредил, чтобы ехать в чужие края и прямехонько в Париж. Но также не умею объяснить, каким образом то случилось, что я, выехав из Москвы в Дорогомиловскую по Смоленской дороге заставу с твердым и непреложным намерением ехать в Париж, попал в Гетинген!—Благодарю, непрестанно благодарю Провидение, направившее стопы моя сюда, а не в Париж! Жалею и, доколе буду жить, не перестану сожалеть о том, что я прежде ранее, не быв еще знаком с развратом, не приехал в Гетинген! Тогда мог бы я быть полезен для себя и для общества, но, к несчастию моему, было уже для меня поздно! я уже вкусил отраву, а единожды поврежденное здравие, как бы хорошо ни было возстановлено, всегда чего-либо не будет доставать в нем к совершенному, полному и чистому наслаждению! Однако-же я доволен собою, что пробыл четыре года в Гетингене, чувствую, уверен в том, что я теперь похожъ несколько на европейца, сокрушаюсь, что много в жизни моей наделал глупостей. Что делать, пролитое полным не бывает! Но благодарен немцам: повидавшись с ними, послушавши их розсказней, я остаюсь уверенным и совершенно уверенным, что для русскаго дворянина есть всегда, может и должно быть лучшее назначение, а не одно только то, чтобы быть членом пудретнаго (?) общества, то-есть членом Московскаго английскаго клуба.—Повторяю еще и прошу быть ко мне, в уважение невежества моего, снисходительными, читать разсказы мои, когда вам угодно, когда вы найдете в них что-либо достойное замечания, забавное, странное, смешное; бросать их в угол, не сердясь, когда я порю дичь, ермолафию!
В 1814 году в конце сентября отправили меня из Петербурга на службу в Крым начальником таможенной части.
Покойный граф Павел Александрович Строганов, при коем я был адъютантом, дал мне в провожатые заслуженнаго лейб-гренадера Володимирова, ибо я в то время от полученной тяжелой раны в незабвенном сражении при Бородине не владел правою рукою.
Я и со мною поседелый в боях Володимиров доехали блаополучно до Полтавы. Отсюда отправились ночью, которая тогда была очень темна; шел небольшой дождь, дорога была грязна, и, как говорится, зги Божией не видно.
На 15-й или 17-й от Полтавы версте, взъехав на небольшой мост, мы провалились таким образом, что задния колеса коляски погрузились в канаву, передния стояли на последних перекладинах помоста, лошади же были уже на дороге. Я дремал в коляске, но толчек, происшедший при провале коляски сквозь мост, разбудил меня, я не успел еще понять с просонья, что случилось, силился в темноте разсмотреть, что было причиною остановки и неправильнаго положения коляски моей, как храбрый Володимиров басистым голосом спрашивает меня:
— Ваше высокоблагородие, не ушиблись ли вы? не повредили ли раненую руку? Мы провалились сквозь мост.
— Нет, брат Володимиров, ничего,—отвечал я, — да что мы будем делать?
Володимиров другим вопросом требует моего согласия на исполнение меры, им придуманной.
— Ваше высокоблагородие, не прикажете ли поколотить ямщика-жида?
— А за что его колотить, Володимиров?