Мошкин. Вот тебе на! А на что ж я, по-твоему, нужен на сем свете? Скажи-ка, а? На что? Вот что выдумала! Да старому дураку, как я, такого счастья и сниться-то не следует! Господи боже мой! Вот еще что! Ты мне только одно теперь скажи, что ты остаешься… а ответ ты мне дашь потом, когда вздумается и какой вздумается…
Маша (помолчав). Я в вашей власти.
Мошкин (с сердцем). Если ты мне еще раз это скажешь, я, как перед богом говорю, я сейчас пойду в кухню и стану сапоги Маланье чистить — слышишь? Ты в моей власти? Ах, господи боже мой!
Маша (глядит на него некоторое время; тронутым голосом). Я остаюсь, Михайло Иваныч.
Мошкин. Остаешься! Душа ты моя! (Хочет ее обнять.) Нет, не смею, не смею, не смею…
Маша (обнимая его). Добрый, добрый мой Михайло Иваныч… Да, вы меня любите, вы мне преданы… да, да, это так. Вы не обманете меня, вы не измените. Я на вас могу положиться. Только позвольте мне уйти теперь к себе… У меня голова кругом идет. Я к себе пойду.
Мошкин. Сделай одолженье, Маша… Помилуй, как тебе угодно. Над тобой здесь на́большего нет. Отдохни. Это главное. А остальное уладится как-нибудь. (Провожая ее до двери.) Так ты остаешься?
Маша. Остаюсь.
Мошкин. Ну, и слава богу, слава богу! Лишь бы ты была покойна и счастлива. А о прочем не беспокойся, ради бога… Говорят, в таких случаях следует спросить у возлюбленной то есть особы: могу ли я, дескать, надеяться? Но ты не бойся, я ничего у тебя не спрошу…
Маша (помолчав немного). Напрасно. Вы можете надеяться. (Подумав.) Вы можете надеяться. (Быстро уходит.)