— Быть может, та партия, о которой я мечтала для вас и для которой и Борис Андреич и я — мы бы не отступили ни перед какими жертвами… эта партия не вполне отвечала вашим идеям… но в глубине моего сердца…
Марианна глядела на Валентину Михайловну, на эти чудные глаза, на эти розовые, чуть-чуть разрисованные губы, на эти белые руки, на слегка растопыренные пальцы, украшенные перстнями, которые изящная дама так выразительно прижимала к корсажу своего шелкового платья… и вдруг перебила ее:
— Партия, говорите вы, Валентина Михайловна? Вы называете «партией» этого вашего бездушного, пошлого друга, господина Калломейцева?
Валентина Михайловна отняла пальцы от корсажа.
— Да, Марианна Викентьевна! я говорю о господине Калломейцеве — об этом образованном, отличном молодом человеке, который, наверное, составит счастье своей жены и от которого может отказаться одна только сумасшедшая! Одна сумасшедшая!
— Что делать, ma tante! Видно, я такая!
— Да в чем можешь ты серьезно упрекнуть его?
— О, ни в чем! Я презираю его… вот и все.
Валентина Михайловна нетерпеливо покачала головою с боку на бок — и снова опустилась на кресло.
— Оставим его. Retournons a nos moutons. Итак, ты любишь господина Нежданова?