— Сказать об агродиверсионной деятельности Аллена Стронга, возглавляющего поход против мира и человечества? Вы так советуете?
Это были ужасные мгновения для Бекки. В глубине души она верила в честность и неподкупность отца. Но именем Аллена Стронга назывался институт. Это имя стало синонимом агродиверсии даже для скромного ученого в далекой Индонезии.
— Да, так и объявите, — сказала Бекки.
Как ни странно, вместо ожидаемого упадка духа мысль: «Я борюсь за него, выступая против него», впервые со времени посещения «гнезда» родила у Бекки уверенность и жажду борьбы. Как ей не хватало Джима, который все бы объяснил и успокоил ее!
Бекки составила радиограмму для Ван-Коорена о вылете Удама. Она даже поехала проводить ученого на аэродром.
— Что бы ни случилось, — сказала Бекки на прощанье, — я верю, что вы патриот своей родины и ученый с мировым именем — будете говорить и действовать, как подобает честному человеку в борьбе за мир. Обещайте мне это!
Ганс Мантри Удам дал обещание не из-за просьбы Бекки, а оттого, что такое поведение подсказывала ученому его совесть.
«Дуглас» улетел.
После этого Бекки вернулась в отель и заказала билеты на утренний пароход в Джакарту для всех членов комиссии. Свою задержку она объяснила срочным поручением отца.
Через два часа наемная машина доставила ее за город к дому миссионера Эмери Скотта. Еще со слов дедушки Вильяма Гильбура она составила себе представление о миссионере Эмери Скотте, как о скромном человеке, стремившемся во имя бога помочь обездоленному народу. После беседы с Яном Твайтом и Ван-Коореном Бекки изменила мнение об Эмери Скотте. Он был не простым миссионером, а преподобным Эмери Скоттом, к тому же, по-видимому, крупным капиталистом и биржевиком. Но даже Бекки, уже не заблуждавшаяся относительно истинного лица преподобного Скотта, удивило роскошное убранство комнат его «кратона», то есть дворца. Видно было, что Скотт не стеснял себя. «Интересно, что он за человек», — подумала Бекки. Ей пришлось ждать недолго.