Я обошёл кругом, желая хорошенько осмотреться, а затем направился прямо в кухню. Не успел я сделать несколько шагов, как услышал гуденье прялки — и сразу захотел умереть: по-моему, это самый жалостный, унылый звук на свете. Я был уже на полдороге к кухне, как вдруг одна собака начала лаять на меня, за нею другая. Через несколько секунд я был окружён целой стаей собак. Они отчаянно лаяли и выли на все лады. Отовсюду сбегались новые. Я, разумеется, так и застыл: стою посредине и молча гляжу на всю стаю.
Какая-то негритянка выбежала из кухни со скалкой.
— Да что вы взбесились? Тигр! Юнона! Вот тебе, вот тебе! — закричала она и принялась угощать скалкой то одну, то другую.
Собаки, поджав хвосты, убегали, но через минуту возвращались, весело помахивая хвостами, как будто хотели завязать со мною дружбу.
За старой негритянкой выбежали чёрная девочка и два чёрных мальчугана в одних рубашонках. Они держались за юбку матери и боязливо выглядывали из-за неё, как испуганные птенцы. Вдруг распахнулась дверь, и из дома выбежала белая женщина, а за ней белые ребятишки, которые так же прятались за её юбку, как и их чёрные сверстники.
Лицо её широко расплылось. Она вся сияла от радости и уже издали крикнула мне:
— Наконец-то ты здесь! Ты ли это?
— Конечно, это я, — отвечал я не думая.
Она схватила меня в объятия и так прижала к груди, что я чуть не задохнулся. Потом взяла меня за руки, стала крепко пожимать и трясти их, слёзы радости не переставая капали у неё из глаз. Долго ещё она целовала и обнимала меня.
