— Удивительно! — воскликнул дядя Сайлас. — Просто непонятно! Я отлично помню, что снял её, когда…
— Я сама знаю, что ты снял её, потому что она вчера ещё висела на верёвке, я сама видела, собственными глазами. А теперь пропала, и тебе придётся надеть вместо рубашки красную фуфайку, покуда я соберусь и сошью новую. Это будет третья рубашка за эти два года. Просто не напасёшься на тебя! И что ты с ними ухитряешься делать, понять не могу. В твои годы мог бы, кажется, хоть немножко беречь своё бельё.
— Знаю, Салли, знаю! Я и стараюсь беречь. Только, право, я тут совсем не виноват: ты знаешь ведь, я их не вижу и ничего с ними не имею общего, покуда они не на мне; кажется, я ещё ни разу не потерял рубахи с тела.
— Ну, разумеется, не потерял, потому что не мог, а если бы мог, то уж непременно умудрился бы. А знаешь ли, ведь не одна рубаха пропала — ещё и ложки нехватает: было десять ложек, а теперь их только девять. Ну, положим, телёнок стащил рубаху, а уж ложки он, надеюсь, никак не мог взять, это несомненно.
— Что же ещё пропало, Салли?
— Шесть свечей пропало — вот что! Крысы могли стащить свечи; вероятно, они и стащили. Удивляюсь, как они ещё не утащат весь дом! Вот ты всё собираешься заткнуть крысиные норы и не затыкаешь. Дуры они будут, если не заберутся к тебе в тарелку, Сайлас, — ты ведь и не заметишь… Но где же ложка? Надеюсь, ты не станешь уверять, будто крысы стащили ложку?
— Твоя правда, Салли, я виноват, каюсь! Завтра же заткну крысиные норы.
— О, на твоём месте я и не стала бы торопиться, можно отложить до будущего года… Матильда-Анджелика-Араминта Фелпс!
Новый щелчок по голове, и ребёнок проворно вытаскивает руку из сахарницы. В эту минуту негритянка появляется на галлерее и докладывает:
— Миссис, а у нас простыня пропала.