— Ну, это мы еще посмотрим! — закричал Джон Кэнти, шагнув к мальчику и отстраняя Гендона. — Я его силой.
— Если ты только дотронешься до него, гнусная падаль, я проколю тебя, как гуся, насквозь, — сказал Гендон, загородив ему дорогу и хватаясь за рукоять своей шпаги. — Заруби у себя на носу, — продолжал он, — что я взял этого мальчика под защиту, когда на него была готова напасть целая толпа подобных тебе негодяев и чуть было не убила его; так неужели ты думаешь, что я брошу его теперь, когда ему грозит еще худшая участь? Отец ты ему, или нет, — а я уверен, что ты врешь, — дли такого мальчика лучше скорая смерть, чем жизнь с таким зверем, как ты. Лучше проваливай, да поживее, потому что я не охотник до пустых разговоров и не очень-то терпелив от природы.
Джон Кэнти протянул руку…
Джон Кэнти попятился, бормоча угрозы и проклятия, и скоро скрылся в толпе. А Гендон со своим питомцем поднялся в свою комнату, на третий этаж, предварительно приказав внизу, чтобы им принесли поесть.
Комната была бедная, с убогой кроватью, со старой, поломанной и разрозненной мебелью, тускло освещенная парою тощих свечей. Маленький король еле добрел до кровати и повалился на нее, совершенно истощенный голодом и усталостью. Он целый день и часть ночи провел ни ногах — был уже третий час — и все это время ничего не ел. Он пробормотал сонным голосом:
— Пожалуйста, разбуди меня, когда накроют на стол!
И тотчас же впал в глубокий сон.
Смех заискрился во взгляде Гендона, и он сказал себе:
«Клянусь богом, этот маленький нищий расположился в чужой квартире и на чужой кровати с таким непринужденным изяществом, как будто у себя, в своем доме, — хоть бы сказал: „разрешите мне“, или „сделайте милость, позвольте“. В бреду больного воображения он называет себя принцем Уэльским и, право, отлично вошел в свою роль. Бедный, одинокий мышонок! Без сомнения, его ум помешался из-за того, что его семья обращалась с ним так жестоко. Ну что же? Я буду его другом, — я его спас, и это меня привязало к нему. Я уже успел полюбить этого дерзкого на язык сорванца. Как храбро воевал он с бесстыдною чернью, как вызывающе глядел на нее — словно храбрый солдат. И какое у него миловидное, приятное и кроткое лицо теперь, когда во сне он забыл свои тревоги и горести! Я стану учить его, я его вылечу; я буду для него старшим братом, буду заботиться о нем и беречь его; и кто вздумает глумиться над ним или обидеть его, пусть лучше заранее заказывает себе саван».