— Вот это, можно сказать, здорово! Ну-к, паря, заходи ко мне, потолкуем.
Схватил Степу Сухожилкина за руку и поволок к себе в избу. В избе усадил его за стол, разложил перед ним чертежи и начал объяснять.
— Вот, Степан Тимофеич, дело какое. Пантелей Кишкодер про меня всякие слухи распускает. Дошел до того, что говорит, будто я чорту душу продал. Мне это, конечно, плевать, да не в том толк. Пущай бы говорил, что влезет. Беда в том, что до моей машины доберутся. Народ наш темный, втолковать ему насчет чорта — хоб-што! Ну, и полезут на рожна. Знаешь, чем я от их смогаюсь? Пристроил я в сенях пропеллер. Как дело до меня доходит, спущаю пружину, а он гудит. Ну, и бегут от меня…
— А что насчет машины?
— Да, все-таки доработал я свое. Понимаешь, какое дело? Вчера пробу делал. Ох, брат, и идет!..
Оба помолчали. Потом Аким заговорил:
— Хочу я с молодежью в союз вступить. Все не так страшно, ежели чего будет. А одному-то… тяжело, Степан Тимофеевич…
Посмотрел на Акима Ольху Степа и увидел усталое, осунутое лицо, запавшие глубоко глаза, всклокоченную бороденку и обвислые плечи. Понял Степа Сухожилкин, что вправду тяжело Акиму, и пожалел человека. А с жалостью простые и нужные слова нашел:
— Ладно, дядя Аким. Ты не тревожься. Я ребят съагитну. А ты делай свое дело. Только одно условие: давай еще раз пробу сделаем…
— Ладно! Сделаем! — оживился Аким.