В ночь на 12 апреля на мысе Берга мы, только успев задремать, были разбужены воем ветра. Массы рыхлого снега дали ветру возможность поднять жестокую юго-восточную метель.
Перед утром я опять проснулся и не обнаружил моего товарища в палатке. Сквозь вой ветра я услышал его голос:
— Дуй, дуй, чорт возьми! Еще прибавь, анафема! Еще! А палатку у меня не сорвешь!
Навалив на колья палатки тяжелые камни, натянув парусину и все еще продолжая ворчать, Журавлев вернулся, залепленный снегом с головы до ног. Пока он очищал себя от снега, раздевался и укладывался в мешок, ветер, несколько раз сильно взвизгнув, вдруг смолк. Наступила полная тишина. Она была так неожиданна, казалась такой напряженной, что мы, не вылезая из мешков, невольно приподнялись, сели и вопросительно взглянули друг на друга. Охотник не то обрадованно, не то с обидой на то, что ветер заставил его вылезти из мешка, а потом так неожиданно стих, проговорил:
— Вот ушкуйник, вот разбойник! Ведь все понимает! Трепал палатку, как медведь. Я думал — вот-вот сорвет. А теперь я укрепил палатку — он понял, что ничего не сделать. Затих, не хочет зря работать. Вот умница-то!
Но затишье было обманчивым. Не успели мы вновь заснуть, как услышали глухой гул. Он нарастал с каждым мгновением, перешел в вой, и ветер с размаху с невероятной силой ударил в другую сторону нашей палатки — уже с северо-востока. Сергея это так рассмешило, что он не скоро мог выговорить:
— И с этой стороны ничего не получится! Здесь такие же тяжелые камни. Моя взяла!
И действительно, «его взяла». Хорошо натянутая палатка только гудела, точно кожа на барабане. Ни одной слабины, ни одного хлопка парусины. Значит, опасаться за судьбу палатки не было основания. Сколько ветер ни свирепствуй, она выдержит.
Журавлев еще долго издевался над ветром, словно над живым и понимающим существом. Он называл его то безногим уродом, то шумливой бабой, то безмозглым дураком и продолжал смеяться. Я уже месяц не слышал от него ни смеха, ни песен и теперь был очень доволен, что ветер — этот «безногий урод», «умница» и «ушкуйник» — так развеселил моего товарища.
Ветер выл, бешено гнал тучи снежной пыли, свистел по-разбойничьи, а нам, защищенным от расходившейся стихии только тонкой парусиновой стенкой, было хорошо и весело. Мы еще долго не спали, пока усталость не взяла своего и метель не убаюкала нас своей бесконечной песней.