Разве это не про нас? Разве можно лучше описать то, что творится за парусиновой палаткой?
Проще говоря, со мной томик Пушкина. Родная, заветная книга! В ней каждый стих „течет водой живою“…
В момент, когда зачем-то была приоткрыта пола палатки, ворвавшийся ветер перелистал страницы книги. А когда полы в палатке были завязаны, я увидел, что томик открыт на заглавном листе „Руслана и Людмилы“.
С детства родные сердцу образы возникли в воображении. Шум метели как бы затих. В памяти встало далекое прошлое.
…Глухая таежная дальневосточная деревушка. Восемнадцать изб, срубленных из посеревшей от времени, когда-то розовой даурской лиственницы.
Рядом, к востоку, хребет Чурки, а к западу, за узкой полоской увалов с пашнями, на десятки километров, точно зеленое море, раскинулись зыбкие болота.
В одной избе, ничем не отличающейся от других семнадцати, живет еще не старый казак. В его бороде и усах только пробивается серебро. Но жизнь, про которую тогда говорили „слава казачья, да житье собачье“, уже надломила его силы. Слишком тяжело было поднимать семью. „Изробился“, — говорят про казака соседи.
Теперь он часто отлеживается в постели. Вся семья печалится в таких случаях, только его сынишка — шестилетний казачонок — не видит в этом плохого. Если отцу занедужилось, значит, он не пойдет ни на пашню, ни на покос; опять будет читать про Руслана и Людмилу.
„Руслан и Людмила“ — единственная книжка во всей деревушке. Правда, есть еще несколько книг, но те не в счет. Они хранятся в маленькой деревянной часовне, закрытой на большой железный замок. В них что-то малопонятное читает поп, два-три раза в году приезжающий в деревню.
Книжка старая, растрепанная, в ней нехватает нескольких страниц, но это не мешает чтению — отец наизусть помнит потерянные листы. В книжку он смотрит только для порядка — всю поэму держит в памяти. Еще он знает сказки про царя Салтана и про золотую рыбку, хотя таких книжек в доме нет.