— Чувства твои со временем изменятся, поверь мне, — продолжала она. — В ранней молодости горе всегда отчаянное; тем не менее оно не убивает. Когда-то и я чувствовала то же что ты, а теперь у меня много интересов, много занятий, мои сыновья и дочери дороги мне, хотя они и не его дети; то же, будет и с тобой.
Верэ вздрогнула.
— Люди различны, — просто проговорила она, — для меня ничто не изменится.
Она сорвала пучок белых роз, смяла их в руках и бросила о землю.
— Ведь этим розам не расцвесть? — промолвила она. — А то, что я сделала с ними, брат ваш сделал со мной. Теперь меня ничто не изменить. Забудьте все, что я вам наговорила, вперед постараюсь этого не делать.
Ребенок ее, родившийся ранней осенью во время пребывание князя и княгини в России, прожил несколько часов. Мать не горевала о нем — это был ребенок Сергея Зурова.
Странное волнение охватило ее, когда она подошла к безжизненному маленькому трупу, но то была не материнская любовь, не материнское горе, всего скорей — то было раскаяние.
В течении всей своей болезни Вера только и умоляла мужа не выписывать к ней мать, и лэди Долли преспокойно осталась в Париже, — поездка в Россию казалась ей, по всем вероятиям, мало привлекательной. Теперь же, когда дочь снова поселилась на юге, мать пожелала повидаться с ней и написала, из Парижа, письмо в Зурову, прося его сказать, может ли она навестить их. Ответ получился утвердительный, и в одно прекрасное, ясное, теплое утро в декабре лэди Долли явилась на виллу дочери.
Верэ вышла ей на встречу на террассу в белом платье, с мантильей из старинных испанских кружев на голове; во всех движениях ее замечалась какая-то особенная ленивая грация; фигура роскошно развилась, выражение лица было очень холодное, мать ее не узнала.
— Неужели это Верэ? — почти вскрикнула лэди Долли.