— Это Верэ, — сухо ответил Зуров.
— Дитя мое, какое горе, какая радость, — лепетала маменька, устремляясь к дочери с распростертыми объятиями.
Верэ стояла неподвижно, и позволила ей прикоснуться подкрашенными губами к ее холодным щекам. Глаза ее один только раз встретились с глазами матери, и лэди Долли задрожала.
— Этот ужасный ветер! — воскликнула она, пожимаясь — хуже и в России ничего быть не может. — Моя дорогая, милая Верэ, я так была встревожена, так огорчена, подумать только что ты лишилась этого ангельчика.
— Не станем говорить об этом, — совершенно спокойно попросила ее дочь.
Вообще эта поездка лэди Долли была не из удачных, Верэ от нее сторонилась, Зуров был, правда, гораздо, любезнее, но и он словно давал ей чувствовать, что она лишняя у них в доме, даже княгине Нелагиной — и той было не до нее, она все искала удобной минуты, чтобы переговорить с братом о его жене, и наконец улучила ее однажды вечером.
— Сергей, — сказала она ему, — Верэ смотрит нездоровой!
— Неужели? — небрежно проговорил он. — Она всегда слишком бледна; и ей говорю, чтобы она румянилась, а не то она навряд ли будет иметь успех на парижских балах, даром что так хороша собой.
— Румяниться в семнадцать лет! ты, конечно, говоришь не серьёзно. Ей одно нужно — быть счастливой. Не думаю, чтобы ты составлял ее счастие. Пытался ли ты?
— Не мое дело составлять счастье женщин. Они могут быть счастливы, я им не мешаю. У нее десять тысяч франков в месяц на ее прихоти, если этого мало — я прибавлю. Можешь передать ей это. В деньгах я никогда не отказываю.