Там на балконе лежала собака, Лор; звездный свет отражался на ее серебристо-серой шерсти; подле, на стуле, виднелись букет альпийских роз и большой, черный веер.
«Теперь я ей задам серенаду, — подумал Коррез, — не такую, какой подарила ее капелла».
Он ушел к себе в комнату, и вынес оттуда большую испанскую гитару, без которой никогда не путешествовал…
Как только первые звуки сорвались с уст его, княгиня, отдыхавшая с дороги в салоне нижнего этажа, вскочила на ноги и стала прислушиваться. Сердце ее сильно билось. Другого подобного голоса не было в целом мире. Она вышла на балкон, облокотилась о перила и стала слушать.
Он пел «Safre Dimara», из «Фауста».
Она слушала, наклонив голову, вся бледная, — она чувствовала, что он поет для нее одной.
После первой арии он спел несколько отрывков из «Ифигении», из «Фиделио», и наконец, свою любимую песнь, песнь о сосне.
Затем послышалось дрожание словно оборвавшейся струны, стук затворяемого окна — и все стихло.
Когда Ишль проснулся на другой день, утро было великолепное. Зеленая река сверкала. Кофейные чашки звенели на всех балконах. На плотах виднелись груда белого белья и толпа смеющихся прачек. Дети бегали, хорошенькие женщины на высоких каблуках и с длинными палками прогуливались под деревьями.
То была мирная, живописная, достойная кисти Ватто — картина. Трудно, невозможно было представить себе, глядя на нее, чтобы на свете существовали революции, спекуляции, бедность, социализм, торопливость и шум…