— Не я один вас понял без слов, княгиня; вероятно, свет вас понимает, и вот почему добрая половина ваших знакомых не в силах простить вам.
— Теперь я вас не понимаю, — с слабой улыбкой вопросительно проговорила Верэ.
— Да, вы меня не понимаете, — быстро проговорил он, — в этом вся опасность. Знаете ли вы, чего ст о ит быть чистой женщиной в том свете, в котором вы живете? Знаете ли, какая казнь за это преступление — одиночество. Если вам стыдно ходить полуодетой, если вы не желаете смеяться над неприличными намеками, понимать непристойные песни, иметь в числе своих друзей женщину с двусмысленной репутацией, если вы такая отсталая, — вы оскорбляете свое поколение, вы ему живой упрек. Неужели вы не сознаете, что ваши современницы скорей простили бы вам порок во всей его наготе, чем эти незапятнанные одежды, которые вы достойны носит наравне с детьми и с ангелами?
Он умолк.
Верэ слушала, лицо ее слегка заалелось, потом покрылось еще большей бледностью. Теперь она хорошо, слишком хорошо поняла его. Смутный стыд закрался ей в душу при мысли, что он знает, как темен ее пут, как ненавистна ей ее собственная участь.
Она собрала свои цветы и встала.
— Далеко мне до ангелов, вы слишком хорошего обо мне мнение, — проговорила она слегка дрожащим голосом. — Солнце, кажется, садится. Становится холодно.
— Да, скоро стемнеет. Княгиня, вы не забудете моих слов, вы будете осторожны с вашими врагами?
— Кто они такие?
— Все женщины вашего круга и большая часть мужчин.