«Нас оскорбляет мысль, что мы можем смотреть на свободу, лишь как на орудие для чего-то другого, как будто чувства и потребности свободных людей чужды нам, как будто за обязанностями к народу мы не понимаем обязанностей к самим себе, к человеческому достоинству».
Тогда же, отвечая ему, Плеханов писал:
«Специалист, воображающий, что оскорбляет науку, молодой человек, запасающийся знаниями с целью служения делу свободы, ошибается не больше „чистого политика“, специалиста политической свободы, который полагает, что унижают ее люди, стремящиеся сделать ее, политическую свободу, орудием полного всестороннего освобождения пролетариата» [П: III, 406 – 407].
Ошибается каждый из них по-своему, но оба эти типа схожи тем, что превращают свою богиню (специалист – «чистую науку», а политик – демократию) в бесплодную девственницу.
«Но политическая свобода еще менее науки может остаться „ Христовой невестой “. Она не может не служить житейским нуждам человечества. Кто имеет известные политические права, тот не пользуется ими только по неразумию. Покончив с самодержавием, русская буржуазия естественно будет пользоваться добытыми ею политическими правами всякий раз, когда найдет полезным пользоваться ими. И она будет пользоваться ими не только в том отрицательном смысле, который имеют обыкновенно в виду „чистые политики“. Она не только будет говорить и писать свободно, „не предвидя от сего никаких последствий“, „от редакции не зависящих“, она сделает свои политические права орудием своего экономического благосостояния. Она и заговорит-то о политических правах только тогда, когда поймет важность их как „ средства “. А рабочие должны вести себя иначе? Они должны спокойно смотреть, как обделывают свои делишки гг. предприниматели, в руках которых сама свобода превращается в орудие эксплуатации? Или, может быть, рабочим тоже позволительно пользоваться своими правами? А если позволительно, то плохо ли делают люди, старающиеся научить их этому заранее? Ведь между „чистым политиком“ и социалистом разница только в том и заключается, что первый говорит пролетарию (когда находит нужным говорить с ним): „старайся разбить сковывающие тебя цепи рабства, старайся приобрести политические права“, а второй прибавляет: „и умей пользоваться ими, умей, опираясь на них, дать отпор буржуазии“. Вот и все. Где же тут обида политической свободе? И может ли от этого оскорбиться ее честь и помрачиться ее красота?» [П: III, 407].
Не может, конечно, и «чистые политики» самой постановкой вопроса обнаруживали изрядную степень политической наивности, самую нескрытую метафизику в суждениях.
Но что означает дать совет рабочим уметь пользоваться политическими правами? Это тем более важный вопрос, что по этому вопросу в рядах социал-демократии ясного суждения не высказывалось в эту эпоху борьбы с ревизионизмом. Быть может, именно для того, чтобы не давать повод вновь упрекнуть в слепом следовании примерам давно минувшим буржуазным революциям, а быть может, и не желая давать новый повод и новый материал для дискуссий, на прямые вопросы радикальных – центр партии давал уклончивые ответы и избегал открытой постановки вопроса.
Ни практики ни теоретики не пожелали взять на себя инициативу последовательного и открытого решения вопроса, каждый из них удовлетворялся более или менее туманными формулами, допускающими не одно, а несколько толкований. Один лишь П. Лафарг по этому вопросу высказывался охотно и всякий раз высказывался с чрезвычайной последовательностью и бесстрашной прямотой. Совершенно несомненно в этом вопросе, как и в ряде других, на Плеханова П. Лафарг оказал огромное влияние.
Будет ли пролетариат дорожить демократией в дни своей диктатуры? Будет. Но он будет еще более дорожить своей диктатурой, которая является ведь единственной гарантией успеха революции. Могут ли столкнуться диктатура пролетариата с демократией? Не только могут, но это почти неизбежно. Тогда как же быть с демократией?
«Каждый данный демократический принцип должен быть рассматриваем не сам по себе в своей отвлеченности, а в его отношении к тому принципу, который может быть назван основным принципом демократии, именно к принципу, что salus populi suprema lex. В переводе на язык революционера это значит, что успех революции – высший закон. И если бы ради успеха революции потребовалось временно ограничить действие того или другого демократического принципа, то перед таким ограничением преступно было бы останавливаться. Как личное свое мнение, я скажу, что даже на принцип всеобщего избирательного права надо смотреть с точки зрения указанного мною основного принципа демократии. Гипотетически мыслим случай, когда мы, социал-демократы, высказались бы против всеобщего избирательного права. Буржуазия итальянских республик лишала когда-то политических прав лиц, принадлежащих к дворянству. Революционный пролетариат мог бы ограничить политические права высших классов, подобно тому, как высшие классы ограничивали когда-то его политические права. О пригодности такой меры можно было бы судить лишь с точки зрения правила: salus revolutiae suprema lex. И на эту же точку зрения мы должны были бы стать и в вопросе о продолжительности парламентов. Если бы в порыве революционного энтузиазма народ выбрал очень хороший парламент – своего рода chambre introuvable, – то нам следовало бы стараться сделать его долгим парламентом ; а если бы выборы оказались неудачными, то нам нужно было бы стараться разогнать его не через два года, а если можно, то через две недели» [П: XII, 418 – 419].