«Что касается организационных вопросов, то соглашение здесь, пожалуй, покажется нам гораздо более затруднительным, если мы припомним все те споры, которые велись между „экономистами“ и „политиками“ по поводу „демократизма“ в организации. Но и здесь нам надо начать с „ликвидации“ старых споров, старых полемических увлечений и старых односторонностей» [П: XIII, 22].
Эти елейные примиренческие речи не могли не вызвать жестокого отпора со стороны «твердокаменных». Не без основания Мартов в письме к Аксельроду писал, что больше всего от большевиков достается Плеханову. Но не только от большевиков. Крутой поворот в сторону меньшинства не остался незамеченным либералами, которые расценивали это, как поворот к оппортунизму. Люди, наблюдавшие со стороны, ясно видели, к чему клонится меньшинство. Для Плеханова наступила пора «недоразумений»: то грустных, то забавных, и они были обусловлены тем, что его новая позиция никак не мирилась с теми теоретическими положениями, которые он защищал в течение 20 лет. Отвечая Струве, который видел в статье «Чего не делать» «знаменательный поворот», отвечая ему, он писал:
«Я предлагаю „милому ребенку“ попробовать доказать мне, что, например, содержание книги „ К вопросу о развитии монистического взгляда на историю “ хотя бы чуть-чуть, хотя бы на одну йоту противоречит тому, что я говорю в статье „ Чего не делать “. Гретхен никогда не докажет этого по той причине, что и нельзя доказать это. Статья „ Чего не делать “ представляет собой лишь последовательное применение к частному случаю общих теоретических взглядов, излагаемых и защищаемых Бельтовым» [П: XIII, 38].
Это верно. Не верно только то, что Плеханов молчаливо допускает, будто применение, о котором он говорит – удачное.
Тот принцип целесообразности, от которого он исходит, еще не был достаточен для правильного решения вопроса, к этому надлежало еще прибавить достаточное знание действительных соотношений сил и конкретной обстановки. За недостатком этих знаний Плеханов счел за целесообразное именно то, что менее всего было им, и что, вместо того, чтобы привести к укреплению сил рабочего класса, привело к его крайнему ослаблению и дезорганизации.
О том, что это так, он имел прекрасный случай убедиться, получив много резолюций от разных местных комитетов, которые отмечали то же самое – поворот его вправо, к оппортунизму. Отвечая на одну из таких резолюций, он писал:
«Хотя автор этого письма сам выражается, как видит читатель, несколько „небрежно“, но выписанные мною строки все-таки произвели на меня сильнейшее впечатление. Я стал опасаться, что меня скоро заподозрят в сочувствии к гг. Бернштейну, Мильерану и прочим „критикам Маркса“» [П: XIII, 47].
Если не это, то стремление прикрывать ревизионистов, действительно, видели товарищи, писавшие письма, и не без большого основания, как мы видим. На самом деле, Плеханов продолжал защищаться софизмом. Были экономисты – мы против них боролись, они пришли к ортодоксии – имеет ли смысл теперь бороться и не заключать единство с ними?
«Если бы была возможность закончить это междоусобие таким миром, то мы не заслуживали бы названия серьезных людей, если бы не воспользовались ею. Я убежден, что такая возможность в настоящее время существует в полной мере. Я печатно высказал это убеждение и готов еще и еще раз делать это. Если тот или другой товарищ думает, что я ошибаюсь, то пусть он покажет мне это, пусть он возьмет на себя труд доказать мне, что существующие в нашей среде группы бывших „экономистов“ до сих пор еще чужды точке зрения „ортодоксального“ марксизма. Это будет „ вопрос факта “, о котором можно спорить даже с очень большим увлечением, но по поводу которого ни один здоровый человек не упадет на землю, не станет видеть окружающие его предметы „немного криво“ и не закричит: „караул, изменяют принципам!“» [П: XIII, 49 – 50].
Говоря о «вопросе факта», Плеханов лишь замазывал себе самому известные ему «факты». Анархические деяния меньшинства, отношение к партии с «улыбкой авгура», децентралистские стремления оппозиции и борьба с дисциплиной, – все это было не чем иным, как воскрешением «экономизма» в искровском лагере меньшевистской частью ортодоксов; таким образом совершенно естественно, почему не было таких групп, которые были бы чужды ортодоксии – сам ЦО в большинстве своем пришел от ортодоксии к экономизму, по крайней мере, по вопросам организационным на первых порах. Так что прикрытие оппортунистов Плехановым заключалось именно в незамечании этого факта. Вместо того, чтобы разоблачить подобные уклонения в сторону оппортунизма, он упорно переносил вопрос на такую плоскость, где споры в громадной степени должны были стать бесполезными: а не укажешь ли мне старого экономиста – ревизиониста? И так как он оных не находил и даже, наоборот, в «личной беседе» со многими убедился в их чистой ортодоксальности, то и начал громить их противников, которые рассуждают формалистски.