Идея стачечного террора (как выражается Аптекман – экономического) чрезвычайно симптоматична именно потому, что она показывает, как неверно утверждение, будто Плеханов был противником вообще террора. Индивидуальный террор, направленный против отдельных лиц, имеет оправдание лишь в исключительных случаях, но, когда его пытаются возвести в систему, он становится крайне вредным для массового движения явлением. Что он понимал под «экономическим» – мы предпочли бы термин: стачечный – террором?
Отголоском этих споров, несомненно, явился конец второй статьи «Законы развития». Статья заканчивается рассуждением о том, что в отличие от Запада у нас неизбежно рабочие организации должны быть тайными, руководящим принципом которых должно служить правило английских рабочих союзов до 1824 г. – « страшная тайна и величайшее насилие в средствах » –
«и ни один мыслящий человек не упрекнет рабочую организацию за неразборчивость в средствах, когда она увидит себя вынужденной на насилие отвечать насилием, когда на террор правительства, закрепощающего рабочего фабриканту, карающего как уголовное преступление, всякую попытку рабочих к улучшению своего положения, правительства, не останавливающегося перед поголовной экзекуцией детей, принимающих участие в стачке, – когда на белый террор такого правительства оно ответит, наконец, красным…» [П: I, 74].
Эти замечательно энергичные слова не должны оставить ни тени сомнения насчет того, против какого терроризма ополчался Плеханов. Они же, с моей точки зрения, указывают, что сама по себе дилемма – социализм или политика – чрезвычайно раннего происхождения, хотя и поздно осмысленного.
Разногласия между двумя группами начались именно как разногласия о целесообразности политического террора; перед революционерами встал вопрос об отношении социализма к политической борьбе несколько позже; но самая постановка вопроса в спорах внутри редакции и в узком кругу руководителей еще зимой 1879 года указывала на то, что вопрос этот уже назрел.
Когда же он был осознан народниками и окончательно формулирован? В эпоху «Земли и Воли» этой дилеммы, естественно, и не могло быть, ибо вся организация стояла на точке зрения Бакунина, относилась чрезвычайно отрицательно к политике и, следовательно, одну часть дилеммы просто отрицала. Если не принять в расчет южных бунтарей, развитие взглядов которых шло по несколько иным путям, то можно без особого риска ошибиться сказать, что вплоть до Воронежского съезда землевольцы как террористы, так и деревенщики одинаково избегали теоретически оформить и осмыслить новую позицию, новое течение.
Террористы с самого начала назывались политиками, при этом пытались свою политику связать со старым народничеством. В задачу деревенщиков входило разоблачить противоречия нового течения со старой программой. Такая дискуссия не только не способствовала выяснению вопроса, но, наоборот, осложняла дело, перенося спор на менее принципиальные, частные вопросы, отвлекая постоянно дискуссию от основного и существенного пункта спора в сторону пререканий по вопросу о том, кто лучше хранит старые традиции.
Только на Воронежском съезде ясно, отчетливо и прямо был поставлен вопрос, и этому обстоятельству сильно способствовало, во-первых, то, что на съезд прибыли южные бунтари, и, во-вторых, то, что политики были крепко организованной фракцией и имели руководителем такого бесстрашного и последовательного человека, как Желябов.
Еще весною было выяснено совершенно точно, что необходимо созвать съезд членов «Земли и Воли» для решения возникшего разногласия. К предстоящему съезду политики развили чрезвычайно энергичную фракционную работу. Н. Морозов рассказывает, что уже на следующий день после бурного заседания по вопросу о покушении Соловьева, он на фракционном совещании террористов
«стоял за то, что, если разрыв неизбежен, то самое лучшее окончить его как можно скорее» [Морозов, 7].