«Никакие речи, резолюции, воззвания не могут заменить народу вообще и рабочему классу в частности его собственный политический опыт , приобретаемый им лишь благодаря его собственной политической деятельности » [П: XV, 106 – 107].
Это правильно, но, ведь, опыт опыту рознь. Опыт в Думе есть опыт кадетских сделок с царским самодержавием, а вот опыт октября-декабря был опытом масс, и из него рабочий класс вынес как раз ту самую мудрость, которую проповедовали большевики. Это отнюдь не означает, что большевики пренебрегали первым видом опыта. Когда борьба идет на ущерб, тогда, разумеется, и опыт в Думе – есть опыт, которым пролетариат не может и отнюдь не будет пренебрегать. Но Плеханов строит свою тактику не при убывающей революции: – по общему убеждению пролетариат стоял перед неизбежным вооруженным восстанием, а при таких перспективах революционер не может ни минуты колебаться: вместо опыта компромиссов вождей он выдвинет опыт непосредственной массовой борьбы на улицах.
Эту истину Плеханов прекрасно понимал до своего превращения в правоверного меньшевика, но после он понимать ее перестал и стал даже ругать якобинцами и бланкистами тех, кто это понимание не утерял.
На упрек в таком бичевании своего революционного прошлого он ответил третьим письмом, причем он отводил упрек этот тем, что стремился доказать, будто большевики-то как раз и отступили от тех позиций, которые защищала старая «Искра». Разумеется, очень было остроумно изобразить эту «эволюцию» сравнением с поездом, на котором Ленин делает путь от станции «Марксизм» к станции «Бланкизм», но все-таки даже за этими остроумными ответными репликами основной вопрос скрывать стало невозможно.
Нужно было прямо ответить на другой вопрос, который выдвигали большевики – вопрос о трудовом крестьянстве, о крестьянской демократии.
«„Трудовое“ крестьянство издавна было тем китом, на котором держались утопические упования русских бланкистов. Достаточно напомнить Ткачева и Тихомирова (разумеется, я имею в виду Тихомирова „первой манеры“). Чем больше идеализировали бланкисты „трудовое“ крестьянство, тем крепче держались они за свою заговорщицкую тактику. И чем больше приближается к станции „Бланкизм“ поезд, уносящий Ленина от станции „Марксизм“, тем чаще этот, если можно так выразиться, теоретик начинает говорить о крестьянстве языком социалистов-революционеров. В этом отношении весьма поучительна его брошюра о пересмотре аграрной программы нашей партии. Это очень, очень плохой знак!» [П: XV, 120]
Почему же плохой знак? Крестьянство тоже буржуазия, хотя и мелкая, – говорит Плеханов. –
«И если уж Ленин более или менее неправильным путем пришел к той [правильной] мысли, что при известных исторических условиях пролетариат может иметь политические интересы, общие с мелкой буржуазией, то ему следовало бы спокойнее относиться к мысли тех, которые говорят, что при нынешней нашей политической обстановке противоположность экономических интересов буржуазии и пролетариата не мешает этим двум классам иметь отчасти общие политические интересы» [П: XV, 121].
Этими словами Плеханов выдал себя головой, как человека, рассуждающего издалека о делах российских, а – что еще важней – они показывают, как односторонне он оценивал все то, что делалось в России. Чтобы противопоставить этому общему и абстрактному суждению о двух буржуа, между которыми разница лишь количественная (один мелкий и т.д.), приведу рассуждения Ленина по этому вопросу:
«Большевики утверждали и утверждают, что именно в эпоху буржуазно-демократической революции прочным и серьезным союзником пролетариата (впредь до победы этой революции) может быть только крестьянство. Крестьянство есть тоже „буржуазная демократия“, но совсем иного „цвета“, чем кадеты или октябристы. Перед этой буржуазной демократией, независимо от того, чего она хочет, поставлены историей цели действительно революционные по отношению к „старому порядку“ в России. Эта буржуазная демократия вынуждена бороться против самых основ помещичьей власти и связанной с ней старой государственной власти. Эту буржуазную демократию объективные условия не „вынуждают“ стремиться всеми силами к сохранению старой власти, к завершению революции путем сделки со старой властью. Эта буржуазная демократия является поэтому, по ее тенденциям, – обусловленным тем, что она вынуждена делать, – революционной демократией . И большевики определяли тактику социалистического пролетариата во имя буржуазно-демократической революции так: пролетариат должен вести за собой крестьянство, не сливаясь с ним, вести против старой власти и старого порядка, парализуя неустойчивость и шаткость либеральной буржуазии, колеблющейся между народной свободой и старой властью» [Л: 13, 150 – 151].