Много фактов говорят за то, что основная причина этого явления – его скептицизм по отношению к степени развития, сознательности и подготовленности русского рабочего класса.
Вот один пример. Как в своей речи на съезде, так и в своем предисловии к брошюре «Мы и они», он пишет:
«Наши большевики делают тактическую ошибку, тождественную с логической ошибкой, называемой petitio principii. Они считают уже достигнутой народом ту ступень революционного сознания, на которую его еще надо поднять с помощью его собственного политического опыта» [П: XV, 402]. «Со временем, когда политическое воспитание нашего народа будет закончено , их тактика может, пожалуй, оказаться применимой и плодотворной. Но в этом заключается не оправдание этой тактики, а именно ее осуждение: если она может быть хороша только тогда , когда уже закончится политическое воспитание народа, то ясно, что не она будет способствовать этому воспитанию; а, между тем, в нем-то и состоит важнейшая политическая задача нашего времени» [П: XV, 403].
Это очень характерно, хотя совсем не верно. Это самый неприкрытый скептицизм. А такой скептицизм у него смог возникнуть и укрепиться потому, что он строил свою тактику вдали от России, имея непосредственный опыт участия в рабочем движении 80-х годов.
Но он хочет этот свой скептицизм превратить в основание для построения целой тактической системы.
«Как я уже сказал на съезде и как я повторил это здесь, в основе всей тактики „большевиков“ лежит утопическая уверенность в том, что народ уже достиг той ступени политического развития, которая на самом деле только еще должна быть достигнута в более или менее близком будущем. Иначе сказать, „большевики“ предполагают уже решенною ту политическую задачу, в решении которой и должно обнаружиться наше политическое искусство. До какой степени это верно, читатель мог еще недавно видеть из тех доводов, которые приводились „большевиками“ против , – это не описка; я написал то, что хотел написать, т.е. против , – бойкота Третьей Думы. Теперь бойкот излишен, – говорят они, – так как теперь уже разрушены конституционные иллюзии народа. Я оставляю в стороне вопрос о том, насколько бойкот Первой Думы мог содействовать такому разрушению, и обращаю внимание читателя только на ту психологию, которая обнаруживается в этой аргументации против бойкота. Мы видим тут лишь новое выражение старой , утопической уверенности в том , что задача , подлежащая разрешению , уже решена : „конституционные иллюзии“ уже разрушены и, следовательно, в России опять „все готово“, так как остается лишь подумать о „решительном выступлении“. И такой утопизм обнаруживают в среде „большевиков“ даже противники бойкота, т.е. люди, хотя бы только случайно делающие правильный шаг. О бойкотистах же нечего и говорить: их психология решительно ничем не отличается от психологии „социалистов-революционеров“» [П: XV, 405].
Но по дороге он считает возможным крайне схематизировать и представлять в крайне упрощенном (а тем самым и неверном) виде воззрения большевиков-антибойкотистов, т.е. Ленина. На самом деле, чем мотивировал ненужность и вред бойкота III Думы Ленин? Он писал:
«И с точки зрения соотношения между прямым революционным путем и конституционно-монархическим „зигзагом“, и с точки зрения массового подъема, и с точки зрения специфической задачи борьбы с конституционными иллюзиями современное положение вещей самым резким образом отличается от того, которое было два года тому назад. Тогда монархически-конституционный поворот истории был не более, как полицейским посулом. Теперь этот поворот – факт. Было бы смешной боязнью правды нежелание прямо признать этот факт. И было бы ошибкой выводить из признания этого факта признание того, что русская революция закончена. Нет. Для этого последнего вывода еще нет данных. Марксист обязан бороться за прямой революционный путь развития, когда такая борьба приписывается объективным положением вещей, но это, повторяем, не значит, чтобы мы не должны были считаться с определившимся уже фактически зигзагообразным поворотом. С этой стороны ход русской революции определился уже вполне» [Л: 16, 20].
Это так ясно, что совершенно непонятно, как мог Плеханов спутать эту совершенно верную марксистскую аргументацию с анархическими полумыслями. Читатель видит, что вся его теория насчет «утопизма» большевиков – плод простого недоразумения в самом благоприятном случае.
Впрочем, есть еще один предрассудок, который сильнейшим образом мешает Плеханову уразуметь и дать надлежащую оценку опыту российской революции – это то схематическое представление о революции, по которому при удачной «восходящей линии» постепенная смена классов в революции должна идти от буржуазии через мелкую буржуазию к пролетариату. Он пишет: