а настроение это было таково, что «хождение в народ быстро теряло свою привлекательность».
«Произошло это потому, что деятельность в народе не оправдала тех радужных, можно сказать, почти ребяческих , надежд, какие возлагались на нее революционерами. Отправляясь в народ, революционеры воображали, что социальную революцию сделать очень легко, и что она очень скоро совершится: иные надеялись, что года через два – три . Но известно, что подобная легкомысленная „ вера “ представляет собою нечто до крайности хрупкое и разбивается при первом столкновении с жизнью. Разбилась она и у наших тогдашних революционеров. „Народ“ перестал привлекать их к себе, потому что „ хождение в народ “ перестало казаться им важнейшим и скорейшим средством повалить существующий порядок » [П: XXIV, 97].
И не только новые кадры не шли в народ, но после Воронежского съезда работавшие уже в народе «деревенщики» возвращались в города, чтобы познакомиться с причинами замедления притока новых сил, и неизменно убеждались, конечно, сколь безнадежно ожидание нового широкого движения в народ. Одни считали бесплодной при современных условиях работу в деревне, другие ограничивались платонической любовью к «вековым устоям» народной жизни.
Выше я уже отметил, что борьба между Плехановым и будущей «Народной Волей», а впоследствии и с самой ею, была, по существу говоря, борьбой намечающегося научного социализма с привычным утопизмом.
Прежде всего надлежит отметить, что фракция народовольцев сама была неоднородная. В ней намечалось несколько течений, которых объединяла общая программа политической мести самодержавию и борьбы за политические свободы. Грубо подразделяя их, мы получим идеологов южного бунтарства, из среды которого вышел и чью точку зрения особенно ярко и талантливо выражал А. Желябов и северяне, возглавляемые Тихомировым.
В то время как первые, борясь за политические права, готовы были забыть совершенно всякие тревожащие идеи о социализме, о классовой борьбе и т.д. (вспомните только, что говорил Желябов!); другие – северяне – представляли собою воплощение всех утопических надежд и чаяний старого народничества, помнили еще о народе, хотели еще верить в его силу и лишь готовились путем заговора захватить власть, чтобы созвать Учредительное Собрание и помочь народу осуществить свои «исконные права и власть». Южане были подлинные радикалы (в европейском смысле слова) и были новым явлением в русской революционной практике; северяне же, воплотившие, как было сказано, в себе все наиболее утопическое в бакунистском народничестве, соединив в своем воззрении Бакунина с Ткачевым, придававшие чрезмерно большое значение личному героизму и отваге – представляли собою не что иное, как результат обратного (по отношению к Плеханову) развития. Если Плеханов направил все свое внимание, весь свой огромный талант на решение противоречий, мешавших народничеству стать на научную почву, то северные народники делали движение как раз в сторону противоположную.
В этом именно смысле мы и говорим, что столкновение двух фракций в «Земле и Воле» было не столкновением старого (отживающего) с новым, а борьбой нарождающейся научной тенденции с привычным утопизмом.
Вернемся, однако, к нашей первоначальной теме – проследим дальнейшее теоретическое развитие Плеханова.
5.
В результате острой идейной борьбы перед Плехановым встал еще один кардинальный вопрос революционной теории и практики – вопрос об отношении социализма к политической борьбе. Все дальнейшие его литературные и теоретические изыскания группировались вокруг этого неразрешимого для людей, стоящих на точке зрения народничества, вопроса; он не мог выйти из круга этих проблем до самого момента окончательного перехода на точку зрения современного научного социализма – марксизма.