9.
Я уже отметил, что дискуссия организационная вскоре перешла на принципиальную почву. Заканчивая основную статью в № 9 «Дневника», Плеханов писал:
«Мое нынешнее положение несколько напоминает положение французского крестьянина XVIII века, который, говорят, не раз кричал: „Vive le roi sans gabelle!“ [57]. Так и я от всей души готов кричать: да здравствует меньшевизм без ликвидаторства, т.е. революционный меньшевизм! Но при всем том, я не забываю, – и не забываю именно потому, что я не заражен фракционным фанатизмом, так легко переходящим во фракционный кретинизм, – что меньшевизм не цель, а средство. Целью было и остается для меня теоретическое и практическое торжество в России марксизма . И если бы меньшевизм перестал, по моему мнению, способствовать этой великой цели, то я, конечно, сумел бы расстаться с ним. Торжество „ликвидаторства“ было бы именно тем поворотом, благодаря которому меньшевизм сделался бы из революционного течения оппортунистическим или даже вообще враждебным социал-демократии. И тогда я не защищал бы его, а боролся бы с ним, как говорится, до последнего издыхания» [П: XIX, 20].
Разумеется, несколько странно звучит сочетание слов «революционный меньшевизм», но не в них суть дела. Он, когда писал свой «Дневник» № 9, еще надеялся, что дело так далеко не зайдет, что ликвидаторство еще не стало господствующим течением среди меньшевиков.
«С ним еще можно бороться. С ним должно бороться. И с ним будут бороться все те меньшевики, которые не желают раскола в нашей партии и питают отвращение к оппортунизму. Эти товарищи поймут, – т.е., лучше сказать, они, конечно, уже понимают, – что, не желая раскола в партии и питая отвращение к оппортунизму, можно идти только по одному пути: по пути укрепления и расширения нашей нелегальной партийной организации и борьбы за идейное влияние в ней» [П: XIX, 20].
Не оппортунизм, не раскол, а борьба за влияние в партии – таков был его лозунг. Обращаясь к тем партийцам-меньшевикам, которые колебались вступать в открытую борьбу с ликвидаторством, он торопил их.
«Надо спешить, пока еще не поздно, пока „ликвидаторство“ не сделалось у нас господствующим течением; мы уже знаем, что это течение по прямой линии направляется в невылазное болото оппортунизма и враждебных социал-демократии мелкобуржуазных стремлений. Caveant consules!» [П: XIX, 20].
Торопить он имел все основания. Уже в ответ на фельетоны «Пролетария» Мартынов готовил свои статьи, подвергающие жестокой фальсификации историю социал-демократической мысли, а с разных сторон начались пересмотры старой социал-демократической идеи гегемонии пролетариата в буржуазной революции.
Мартынов изображал историю марксистской мысли в России так, что ни один знающий ее не мог ее узнать. Он старательнейшим образом очищал марксистские произведения группы «Освобождение Труда» от революционного содержания и особенно тщательно старался доказать, что все классические произведения членов группы «Освобождение Труда» и все их публичные выступления были чисты от идеи гегемонии пролетариата, которая является продуктом позднейшей эпохи.
Почему он это делал? Как я сказал, статья Мартынова была ответом Каменеву, который утверждал, что Потресов, как истый легалист, не заметил в произведениях Плеханова самой основной идеи – идеи гегемонии пролетариата; нам незачем повторять, что Каменев был глубоко прав: мы выше уже проследили развитие этой чрезвычайно плодотворной и одной из революционнейших идей Плеханова. Но почему же Мартынов пытался фальсифицировать историю? Для защиты Потресова.