«Но я, – как Вы должны были в этом убедиться, – не мог не заметить и того, что после подмены Вами истинных (т.е. социал-демократических) положений группы „Освобождение Труда“ народовольческими (с ее точки зрения совершенно ошибочными) положениями Л. Тихомирова, сама идея гегемонии пролетариата утрачивала в Вашем изложении всякий серьезный смысл. И это совершенно независимо от вопроса о том, кто первый и когда начал излагать названную идею: я или П.Б. Аксельрод, в 80-х или 90-х годах, в начале или в конце того или другого десятилетия. Если то „ принципиально новое “ (напоминаю: курсив Ваш, любезнейший товарищ), что было внесено в революционную мысль группой „Освобождение Труда“, – т.е. мною, Аксельродом и другими, – сводилось к тому, что „рабочий класс важен для революции“, и если эта группа „никогда не упускала из виду“ (Ваши слова, тов. Мартынов) этой основной предпосылки, то самая идея гегемонии пролетариата должна была превращаться у нее или в жалкую логическую ошибку, или в жалкое политическое лицемерие. Могла ли она серьезно говорить о гегемонии того класса, который существовал в ее представлении не für sich (не для себя), а für Anderes (для другого), „для революции“? Гегемон, существующий не для себя, не für sich, а für Anderes, есть не гегемон, не руководитель, а, в лучшем случае, союзник, помощник какого-то другого, высшего общественного элемента, для успехов которого он „очень важен“» [П: XIX, 228 – 229].
Такая подмена не могла пройти бесследно. Если бы Мартынов был прав, то, разумеется, гегемония пролетариата потеряла бы всякое революционное содержание и превратилась бы в простую оппортунистическую фразу. Но, как читатель мог убедиться, это не так, Мартынов путает. Из этой теоретической путаницы выйти тем путем, которым ведет рассуждение Мартынов, невозможно, и невозможно прежде всего потому, что он не хотел понимать истинное мнение членов группы «Освобождение Труда», а навязывал им свои желания и делал попытки примирять историю с ее фальсификацией Потресовым и ликвидаторами. Задача не из легких, особенно если иметь перед собой такого неумолимого врага, как Плеханов, который сам имел полную возможность восстановить свои собственные взгляды, попутно убийственно высмеивая Мартынова.
«Маркс и Энгельс пришли к идее социалистической революции. Что это значило? Для них, как для людей, стоявших на точке зрения диалектического материализма, это значило, что объективный ход общественного развития роковым образом ведет к замене капиталистических отношений производства социалистическими и что, стало быть, движение общественной экономики в ту сторону, где ей предстоит эта замена, служит мерой экономического прогресса. Подобно этому, для нас, членов группы „Освобождение Труда“, твердо державшихся диалектического материализма Маркса – Энгельса, идея гегемонии пролетариата была равносильна тому убеждению, что объективный ход экономического развития России роковым образом ведет к выступлению пролетариата в качестве руководителя (гегемона) освободительной борьбы со старым порядком, и что, стало быть, мерой нашего общественного прогресса, приближающего нас к политической свободе, служит подготовка пролетариата к этой роли гегемона (руководителя) в освободительной борьбе. По мнению Маркса и Энгельса, социалистическая революция явится как результат более или менее продолжительного процесса общественного развития. Подобно этому, мы, члены группы „Освобождение Труда“, думали, что гегемония пролетариата явится как результат более или менее продолжительного процесса экономического развития России. Продолжительности процесса, роковым образом ведущего к социалистической революции, Маркс и Энгельс никогда не объявляли равной нулю. Подобно этому, и мы, члены группы „Освобождение Труда“, никогда не считали равной нулю продолжительность того процесса, в результате которого пролетариат явится гегемоном в освободительной борьбе. Повторяю, Маркс и Энгельс стояли на диалектической точке зрения; мы, члены группы „Освобождение Труда“, тоже держались ее. А Вы, т. Мартынов, приступаете к нам с элементарной логикой метафизика, говоря мне: „Если в эпоху издания брошюры „Социализм и политическая борьба“ и книги „Наши разногласия“ вы не были убеждены в том, что пролетариат уже готов к своей роли гегемона, то вам чужда была тогда идея гегемонии пролетариата: Вы доработались до нее только впоследствии“. Мне трудно столковаться с вами» [П: XIX, 233 – 234].
Не только столковаться, но даже понимать друг друга было чрезвычайно трудно, ибо спорящие стороны говорили на разных языках. До какой степени было трудно, видно хотя бы из того, что ликвидаторы отказывались видеть идею гегемонии в речи Плеханова на Международном Парижском конгрессе, которая как раз и «выражала» – по справедливому разъяснению Плеханова – то мое непоколебимое убеждение, что объективный ход экономического развития России роковым образом ведет к выступлению пролетариата в качестве руководителя освободительной борьбы со старым порядком, и что, стало быть, мерой нашего общественного прогресса, приближающего нас к политической свободе, служит подготовка пролетариата к этой роли гегемона в освободительной борьбе. Не больше, но и не меньше. Это было совершенно ясно, и лишь ликвидаторы не поняли ничего или не хотели понять в указанной речи, ибо, как мы показали выше многими цитатами, борьба эта была лейтмотивом всей литературной деятельности Плеханова, начиная с «Социализм и политическая борьба».
«Сколько раз в наших бесчисленных и бесконечных спорах с народовольцами на собраниях в русских заграничных колониях я уже в середине 80-х гг. повторял, пояснял своим оппонентам, как понимаем мы роль пролетариата: дайте нам 500 тысяч сознательных рабочих, и от русского абсолютизма не останется и следа! Неужели Вы думаете, т. Мартынов, что человек, неустанно твердивший это, имел в виду гегемонию либералов? Как бы не так! Гегемония, очевидно, должна была достаться той партии, за которой пошли бы сознательные рабочие батальоны, т.е. партии социал-демократической» [П: XIX, 236].
Пятьсот тысяч! А политические ренегаты, считающие себя учениками Плеханова, так и очутились за баррикадами, когда такие 500 тысяч пришли и начали действовать!
Но уж такова трагедия революционера Плеханова, что его непосредственное окружение всегда относилось к нему, как копна сена к Арарату.
Мартынов, захлебываясь, цитирует против Плеханова то место из «Наших разногласий», где говорится о деле создания у нас рабочей партии на западноевропейский образец, желая изобразить его давнишним легалистом.
«Многие и многие не понимали меня в то время» [П: XIX, 239],
– замечает по этому поводу Плеханов. К числу многих прибавились ликвидаторы.