«В своем качестве ликвидатора Вы не можете придавать большое значение нелегальной партии. Но что касается группы „Освобождение Труда“, то все ее члены были в то время (доброе старое время!) как нельзя более далеки от ликвидаторства и потому полагали, что даже нелегальная социал-демократическая партия может совершить великое историческое дело: встать во главе пролетариата, призываемого историей к руководящей роли в борьбе за политическую свободу. Это не предположение, это не воображение, это, – как выражались славянофилы, – „быль“. И об эту быль в мелкие кусочки разбивается вся Ваша аргументация» [П: XIX, 239].
Да и какие это аргументы, продиктованные самым несомненным оппортунизмом? С одной стороны, признание гегемонии пролетариата, с другой стороны – отрицание, ликвидация средств и путей ее реализации, – это ли не жесточайшая форма оппортунизма?
«Скажите, т. Мартынов, отказываетесь ли Вы теперь от этой идеи? Я полагаю, что нет, т.е. что Вы пока еще не отказываетесь от нее. Но посмотрите сами, может ли претендовать на гегемонию в освободительном движении та партия пролетариата, которая суживает свою политическую программу на формулу: „борьба за свою собственную легализацию“. Эта узкая формула воскрешает „экономизм“, как он выражался даже не в журнале „Рабочее Дело“, – который Вы редактировали с таким успехом, т. Мартынов, – а в газетке „Рабочая Мысль“» [П: XIX, 262].
Но экономисты имели резон, ибо они прямо отрицали гегемонию пролетариата и стояли за руководство либералов. А Мартынов?
«Вы до сих пор держитесь, – по крайней мере, я так полагаю, – за идею гегемонии пролетариата. Но Вы существенно исказили то „принципиально новое“, что лежало в основе всей политической пропаганды группы „Освобождение Труда“ от начала и до конца ее существования. Вместо того, что было новым в действительности, Вы, рассудку вопреки, приписали мне нечто старое, общепризнанное еще в эпоху „народовольства“. И, поступая так, Вы опять сближались с „экономистами“, т.е., вернее, опять возвращались на их точку зрения» [П: XIX, 263].
А трудно ли было Мартынову это сделать? Вернулся ли он полно к «экономизму»?
«Говорят, что первая любовь есть самая сильная. Вы, т. Мартынов, вернулись к своей первой любви – к прекрасной Дульцинее „экономизма“. Теперь, кажется, ясно, что те литературные подвиги, которые Вам предстоит совершить, будут совершены Вами в честь этой дамы Вашего сердца. Конечно, об этой даме можно сказать, как говорит Мефистофель о Марте: „Красотка очень перезрела“. Но надо надеяться, что она помолодеет под благотворным влиянием Вашего горячего чувства» [П: XIX, 265 – 266].
Я этот отрывок привел отнюдь не с злой мыслью напомнить тов. Мартынову эту баталию, в которой безусловная правота на стороне Плеханова. Я полагаю, всякий заметит без труда, что приведенные обратные слова столь же хорошо бьют Мартынова, сколь… самого Плеханова недавнего времени… Стоит только вспомнить, что говорил Ленин после II съезда насчет природы экономизма и экономистов, приставших к партии, и рядом с этим ответы Плеханова, напоминавшие притчу о блудном сыне, чтобы согласиться, что Плеханову понадобилось слишком много времени и излишняя конкретизация тенденции экономизма для того, чтобы он согласился с Лениным.
Вернемся, однако, к вопросу о том, почему ликвидаторов так беспокоит идея гегемонии пролетариата? Отчего они так рьяно взялись за ее ликвидацию?
Внутренняя связь между партией пролетариата, ее политической мощью и идеей гегемонии пролетариата так тесна, что ни один сколько-нибудь последовательный человек (хотя ликвидаторы вообще последовательности никогда не соблюдали) не смог бы ликвидировать одно, не ликвидируя другого. Больше того: если бы даже ликвидаторы и не хотели ликвидировать гегемонию, одним фактом ликвидации подпольной партии они ставили на карту судьбу гегемонии, – так тесна их связь.