На самом деле историка развития марксизма не может не поразить то обстоятельство, что во всем международном рабочем движении первые настоящие свои победы теория Маркса одержала именно на русской почве. Ибо кроме трудов Маркса и Энгельса – во всей интернациональной марксистской литературе 80-ых годов нет ни одного памятника, который был бы равен этим великолепным памфлетам Плеханова.
Но имя Плеханова по весьма понятным причинам не становилось широко известным. В 80-х годах его знал и ценил лишь очень ограниченный круг вождей рабочего движения Германии, Франции и Швейцарии, да старый Ф. Энгельс, который особенно был заинтересован им. Выступление на международном конгрессе было его первым значительным выступлением перед западными революционерами.
Выше мы уже говорили о том, как Плеханов был приглашен на первый конгресс Второго Интернационала (Париж 1889 г.). Даже на общем фоне чрезвычайно революционных деклараций и речей, которые раздавались с трибуны этого торжественного собрания, слова Плеханова о предстоящих рабочему классу России задачах показались крайне смелыми, чересчур революционными. Тем не менее, западные социалисты были в восторге от речи Плеханова еще и потому, что именно он подчеркнул, что путь, проделанный Западом, есть путь, которого ждет Россия, что то, что выставлялось до сего, как самое верное доказательство зрелости России к революции, – оно-то как раз и указывало на баснословную отсталость России, и что в России, как и во всем цивилизованном мире, есть один революционный динамит, который взорвет капитализм и царство угнетения – это пролетариат. Хотя присутствие марксиста от страны, которую до того считали «самобытной» и которую русские революционеры, начиная с Бакунина, изображали как уже совершенно готовую к «народной революции» и было крайне лестно и очень приятно марксистским партиям, особенно германской социал-демократии, однако конгресс остерегался переоценивать значение выступления представителя группы «Освобождение Труда» и продолжал считать представителем русского революционного движения не Плеханова, а Лаврова, старого ветерана, воплощавшего «славные традиции». Спустя тридцать лет Плеханов в «открытом письме к петроградским рабочим» (1917 г. X) вспоминает, что только узкий круг ортодоксов (Лафарг, Либкнехт и др.) отнеслись восторженно к его речи. Оно и понятно, хотя речь Плеханова была в стиле первого конгресса, вероятно, за нее охотно награждали большим сочувствием и аплодисментами, но при всем том Плеханов был на этом конгрессе лишь представителем интеллигентской группы, – не более. Газетная передача его знаменитой речи занимает буквально несколько строчек.
Плеханов начал в Интернационале на его самом левом крыле далеко не в качестве первоклассного вождя.
Да оно и понятно. Французы его знали, как очень талантливого, подающего большие надежды теоретика, немцы знали не хуже о той борьбе, которую он вел с народничеством, хвалили его памфлеты, вожди высоко ценили его талант и последовательность, но при всем том он был в их глазах представитель маленького интеллигентского кружка, ибо рабочее движение, которое он представлял, не занимало сколько-нибудь видное место в мировом революционном движении.
Недаром, спустя два года, Плеханов пишет в начале доклада Брюссельскому конгрессу:
«Русские социал-демократы не представлены на конгрессе международной социал-демократии в этом году. Их отсутствие не причинит вам никаких практических затруднений: наш голос не мог бы иметь большого значения в ваших решениях или – лучше сказать – он не имел бы никакого веса» [П: IX, 341],
а заканчивает доклад словами:
«Мы поставили себе обязанность покрыть всю Россию сетью рабочих обществ. До тех пор, пока цель эта не будет достигнута, мы будем воздерживаться от участия в ваших заседаниях. До того момента всякое представительство русской социал-демократии было бы фиктивно. А мы не желаем фикций. Мы убеждены, что в скором времени наше воздержание не будет больше иметь оснований. Очень возможно, что на следующем международном конгрессе вы увидите среди вас действительных представителей русских рабочих» [П: IX, 351].
Это была горькая правда, но – правда.