Если французская партия без боя стала под патриотическое знамя «защиты отечества», то в германской социал-демократии преобразование из наиортодоксальной революционной партии в патриотическую шло мучительно. Реальный смысл означенного преобразования заключался в том, что партия обрела свое настоящее лицо, более соответствующее тому новому содержанию, которое за последние годы выработалось под старым именем и под старой традиционно революционной фразеологией. Но подобное преобразование без резкой внутренней борьбы и ломки не происходит.
2.
Еще 31 числа в руководящих кругах фракции господствовало настроение отказа от голосования кредитов. Ледебур рассказывает, что на заседании президиумов фракции и партии
«единодушно господствовал взгляд, что партия не будет голосовать за военные кредиты, которых, по-видимому, потребует правительство» [Грюнберг, 333].
При этом сам Ледебур предлагал составить единую интернациональную декларацию и огласить через социалистов-депутатов во всех парламентах, что не было принято, взамен этого решено было послать в Париж Мюллера. Каковы были первоначальные задания ему на этом собрании – сведения разноречивы; каковы получились результаты – мы выше видели.
Пока что во всей Германии того же 31 числа было объявлено военное положение. Все демонстрации протеста, собрания и митинги – воспрещены. «Vorwärts» уверял еще читателей, что хотя они вынуждены считаться с военным положением, но они остались на прежних позициях.
«Обязательные постановления, изданные военными властями, налагают на нас ограничения и грозят закрытием нашей газеты. В наших убеждениях и в нашей принципиальной позиции , конечно , ничего не изменилось » [Грюнберг, 87 (курсив мой – В . В )].
Но параллельно с этим провинциальные органы, руководимые оппортунистами, и профессиональные чиновники, т.е. та самая главная сила ревизионизма, которая издавна точила изнутри партию, – уже 1/VIII писали боевые патриотические статьи. На время получилось дробление единой социал-демократией общественного мнения.
Но это только казалось. Фактически же, когда за день до знаменитого заседания рейхстага собрались со всех концов депутаты, выяснилось, что огромное большинство партии охвачено патриотизмом. В громадной фракции из 100 человек с лишним нашлось слишком мало мужественных голосов, да и те не решались ради принципов интернационализма нарушить единство с оппортунистами. На фракции число «непримиримых» было до 14, но они оказались непримиримыми до ворот рейхстага. Каутский, которого, по свидетельству Э. Давида, пригласили «в качестве историко-теоретического авторитета» на это знаменитое заседание 3/VIII, – ничего не нашел лучшего, как предложить «воздержание». Оппортунисты из фракции его не поддержали, тогда он согласился на «голосование с выставлением условий», т.е. пожелал сделать оппортунистическое дело и прикрыть его «левой фразой». Левизна этой фразы была подмоченная, а все же свое дело Каутский сделал: он внес свои «историко-теоретические» познания в декларацию фракции, выработанную в специальной комиссии, куда вошел и он.
Со ступеньки на ступеньку: когда готова была декларация, ее представили на просмотр имперскому канцлеру, который, оказывается, счел за лучшее выкинуть из нее одну фразу; фраза эта ничего по существу не меняла и нисколько не украшала декларацию, но двусмысленное лицемерие, выраженное в ней, все-таки нужно было каутскианцам: оно могло прикрыть их предательское поведение. Канцлер резонно нашел, что для имперского правительства самое лучшее поведение есть безусловное одобрение.