— Прежде всего, позвольте мне снять со своих сапог «водохлёбы», т. е. галоши, а потом познакомиться с вашим жильцом…
— Николай Васильевич? Рекомендуюсь: Помяловский!.. — входя в мою комнату возвестил густым басом посетитель. Я горячо обнял нашего незабвенного писателя.
— Посылай за тминной! — сказал он, садясь на диван. Тебе, брат, посчастливилось… Ты знаешь народ… а мне, кроме кладбищенства да столичной суматохи, ничего не пришлось изведать.
— Да ведь и это хорошо, Николай Герасимович, — сказал я, отдавая кухарке приказание относительно «тминной».
— Да, брат, — продолжал Николай Герасимович. — Бурса наложила на меня такие вериги принижения человеческой личности, что я никак не могу ориентироваться среди непроглядной и грозной тучи «вопросов жизни»… А в конце концов, по примеру многих своих собратий, я стал пьянствовать тем более, что такой авторитет, как Н. А. Некрасов, уверяет каждого из своих сотрудников, что на Руси жить хорошо одному только пьяному… Вот пьянство и сделалось мне широковещательным знаменем, под которым я считаю своей обязанностью стоять и даже этим знаменем гордиться…
Николай Герасимович прошел по комнате и прогремел замечательным басом: «А жена да боится своего му-у-у-жа».
— Слушай, Успенский, — вдруг обратился ко мне с вопросом Помяловский: — ведь мы с тобой сила… Не правда ли? Давай бросим литературу! Ведь ты очень хорошо знаешь, что ее судьбами заправляют эксплуататоры, которые высасывают из нас кровь…
— Ну, а чем же мы с вами будем заниматься?
— Во-первых, откроем булочную… Это, я тебе, скажу, очень выгодно, потому тут главную роль играет припек… Затем сами будем издавать какой-нибудь дневник или газету…
В один ненастный осенний вечер я получил известие, что Николай Герасимович скончался в клинике, на Выборгской стороне. Я поторопился отдать последнее целование незабвенному собрату, труп которого покоился на красном столе, в ожидании «вскрытия», которое произвел знаменитый анатом Губер, окруженный многочисленной толпой студентов. Какие результаты обнаружило «вскрытие», мне неизвестно».