— Понимаешь, — продолжал он, — кажется, Танаквиль расписала Арсиное мои достоинства, и та возжелала меня. Признай, Турмс, что ей не надо прилагать усилий, чтобы у мужчины возникло желание. Скажу одно: в ту минуту я не мог думать ни о дружбе, ни о чести — вообще ни о чем. Мне продолжать?
— Не надо, — буркнул я, — и так все ясно. Но если честно, то я мало что понимал.
— Дориэй, — поколебавшись, вновь заговорил я. — Но все это как-то странно. Она же сама сказала мне, что как мужчина ты ее не интересуешь.
Дориэй расхохотался, подмигнул мне и, играя мускулами, ответил:
— Неужели? Ну, что ж. Может, она сказала так из сострадания. Жаль, что ты не видел и не слышал ее тогда.
Я вскочил как ошпаренный и чуть было не упал в бассейн.
— Прекрати, Дориэй! — прошипел я сквозь зубы. — Я не сержусь на тебя. Но лучше замолчи!
Я убежал, едва не всхлипывая, однако же урок был усвоен: верить никому нельзя, и прежде всего — Арсиное. Каждый человек должен хотя бы однажды пройти через такое, чтобы не казаться потом себе и окружающим ослом или бараном. Такова жизнь, и разочарование в ней так же естественно, как плесень на хлебе или слезящиеся глаза при простуде. Стоило мне оказаться в пиршественном зале Танаквиль, как меня опять охватила злость. И еще: внезапно я почувствовал странное облегчение, поняв, что по отношению к Дориэю у меня нет больше никаких обязательств. Нас уже не связывали дружеские узы — он разорвал их сам, хотя все произошло не только по его вине.
Я вошел в отведенные нам покои, и Арсиноя тут же села на своем ложе и спросила:
— Ну что, Турмс, ты поговорил с Дориэем? И устыдился своих мерзких подозрений?