— Если я чего-нибудь и хотела, то только тебя, Дориэй. Ты сам разжег во мне любовный пыл, когда я уже привыкла к одиночеству и смирилась со своей судьбой. Но ты очень ошибаешься, если думаешь, что можешь отшвырнуть меня ногой, как ненужную тряпку.
У дворца уже собралась небольшая толпа, которая с любопытством прислушивалась к интересной беседе. Вскоре на порог вышла и Арсиноя с ребенком на руках. Увидев ее, Танаквиль воскликнула, глотая слезы гнева:
— Меня не проведешь! Во всем виновата вот эта девка! Но ты совсем потерял разум, Дориэй, если рассчитываешь на нее больше, чем на меня.
Я возмутился из-за Арсинои и сказал:
— Не впутывай невинную женщину в свои семейные свары, Танаквиль. Арсиноя и я ничего тебе не сделали, а ты просто злая старуха, мечтающая очернить всех и каждого.
Танаквиль саркастически рассмеялась ткнула в меня пальцем и закричала:
— Неужели ты настолько слеп, что не видишь дальше собственного носа?
Я оскорбился и ответил:
— Отчего же! Например, я вижу местных царя и царицу, которые своей ссорой развлекают весь город!
После этой неприятной истории мой страх стал посещать меня еще чаще, и я чувствовал себя, как запутавшаяся в сетях рыба. Когда наступало полнолуние, я становился таким беспокойным, что даже ходил во сне, а потом просыпался в самом неожиданном месте и с удивлением озирался по сторонам. Раньше ничего подобного со мной не случалось. Я думал, что это Артемида преследует меня, и испробовал множество способов, желая помешать самому себе покидать комнату ночной порой. Все было бесполезно. Когда я выходил из дому, стражники не решались меня разбудить, но говорили мне потом, что я шел так, как будто вовсе и не спал, и даже сердито отвечал, когда ко мне обращались. Интересно, что кошка Арсинои ходила за мной по пятам, и иногда я просыпался на улице именно от прикосновения кошки к моим голым ногам. Когда Арсиноя родила нашего сына, она совсем перестала обращать внимание на бедное животное, так что, наверное, кошке хотелось подружиться со мной, тем более что жизнь ее в Сегесте была наполнена страхом, поскольку городские собаки приходили в бешенство от одного ее запаха.