— Мне надоело ждать решения богини. Я хочу знать ее волю! Ты несколько раз отделывалась от меня отговорками, но теперь я настаиваю, чтобы ты показала свое искусство жрицы. От тебя зависит, начну я завтра поход на Эрикс или нет.
Я попытался образумить спартанца:
— Ты, Дориэй, пьян или болен. Неужто ты всерьез собираешься воевать с Карфагеном?
Дориэй ответил мне:
— Ах так! Значит, и ты, Турмс, имеешь отношение к подброшенной к моему порогу падали в окровавленной тряпке? Но даже тебе не удастся запугать меня и заставить сойти с пути, указанного мне богиней!
— Осторожнее, Турмс, не раздражай его, — шепнула мне Арсиноя. — Ты же видишь, что он не в себе. Я постараюсь его успокоить. Мне он верит.
Вспотев от волнения, я стоял за дверью и старательно прислушивался к их разговору, но не сумел разобрать ни единого слова. Мне казалось, что знойный воздух вбирает в себя и глушит все звуки. Город молчал, даже собаки перестали выть; солнце потемнело и стало кроваво-красным. Вся Сегеста была залита таким странным сиянием, какого никто еще никогда не видел.
В конце концов скрипнула дверь, и Арсиноя вышла из комнаты, держа на руках спящего ребенка. Лицо ее было мокрым от слез. Дрожащим голосом она сказала:
— Турмс, Турмс, Дориэй совсем обезумел! Он считает себя богом, а во мне видит морскую богиню Фетиду. Он думает, что она приняла мой облик. Мне с трудом удалось уговорить его поспать. Сейчас он храпит с открытым ртом, но когда проснется, то непременно убьет тебя и Танаквиль, чтобы избавиться от вас.
Я не верил собственным ушам и принялся упрекать ее: