— Кто-то сейчас должен пойти и сообщить о случившемся войскам, а также приказать юношам Дориэя, чтобы они в знак печали сложили оружие и разошлись по домам на все время траура.
Я резко ответил:
— Только не просите меня об этой услуге, ибо я не собираюсь ни во что тут вмешиваться. Как только тело Дориэя будет сожжено на погребальном костре, я покину Сегесту, потому что этот город так и не стал мне родным.
Сыновья Танаквиль злобно переглянулись и сказали:
— Да, Турмс, слова твои справедливы, ты и впрямь чужой в наших краях. Хватит с нас пришельцев! Чем скорее мы покончим с ними, тем лучше.
Однако Танаквиль, которая грустно смотрела на черное лицо Дориэя и его крепкое стройное тело, предостерегающе подняла руку и тихо проговорила:
— После того, что случилось, мне многое стало безразлично. Многое — но не все. Турмса я вам трогать запрещаю!
Тут Танаквиль, мгновенно постаревшая и осунувшаяся, обернулась к Арсиное:
— Да, пускай Турмс уходит с миром, но вот эту девку богини мы отошлем обратно в храм в Эриксе, чтобы ее наконец-то наказали за побег. Она — собственность храма, она — его рабыня, а сын рабыни — тоже раб и тоже принадлежит святилищу. Так пусть же его оскопят и сделают из него жреца или танцовщика, и пусть примерно накажут его мать, эту беглую рабыню!
Смертельно испуганная Арсиноя прижала ребенка к груди и воскликнула: