— Скажи, мать, мы что, должны призвать стражников и приказать им убить этих мужчин? Ведь только так удастся нам избавиться от них. С женщиной же мы можем поступить по твоему желанию.
Но Танаквиль не отвечала им. Она пристально всматривалась в Арсиною, а потом ткнула в нее пальцем и крикнула:
— Вы видите, какое красивое у нее лицо? Видите, как меняется оно по ее желанию? Если я отошлю ее жрецам, она снова сумеет их одурачить — уж я-то знаю, как велико ее коварство.
— Да, — продолжала она, помолчав немного. — Я знаю Истафру, ее чары и фокусы, и поэтому мне известно, как ее лучше всего наказать. Пусть она идет вместе с Турмсом и пусть забирает с собой мальчика. Скоро ее белое лицо почернеет под горячими лучами солнца, а спина согнется от тяжелой работы и скитаний. Ни одного платья, ни одной драгоценности, ни одного слитка серебра не возьмешь ты из этого дома, Истафра!
Лицо Танаквиль дышало такой ненавистью, что Арсиноя поняла — решение вдовы окончательно. Мне показалось, что несколько мгновений Арсиноя колебалась — не оставить ли ей меня, не вернуться ли в храм богини и не попытаться ли вновь обрести прежнее положение. Но вот она вскинула голову, обвела всех решительным и мрачным взглядом и сказала:
— Платья и драгоценности у меня еще будут, а Турмса, если я его потеряю, мне уже не видать. Танаквиль, Танаквиль, ведь я спасла тебя от верной смерти! Если бы я промолчала, то Дориэй убил бы тебя и ты лежала бы сейчас мертвая со следами его пальцев на шее. Но я решила спасти тебя, потому что не желаю никому зла, ты же теперь хочешь лишить меня всего, даже Турмса. Так я и думала, что ты не отдашь мне мои наряды и драгоценности. Ну и ладно, зато Турмс будет со мной, а ты можешь потешить свое самолюбие и попробовать насытить свою алчность.
И вдруг я почувствовал, что покинул свою телесную оболочку и смотрю на все происходящее как бы со стороны. Меня не занимали сейчас ни Танаквиль с ее сыновьями, ни Микон, ни даже Арсиноя с мальчиком на руках. Мой взор удивительным образом притягивала невзрачная кучка гравия на полу, и я наклонился и поднял один из камешков, сам не зная, зачем мне понадобился этот острый серый осколок, выпавший из чьей-то сандалии. Я даже не догадывался тогда, что закончился еще один период моей жизни. Я просто понял, что обязан взять этот камешек в руку.
…Как я и думал, из-за землетрясения и возникшей в городе паники нашего бегства никто не заметил; вместе с нами к городским воротам стремилась огромная толпа — люди все еще опасались, что дома рухнут и они погибнут под их обломками, хотя, если говорить честно, землетрясение было небольшим и не причинило особого вреда. Я бы даже сказал, что земля Эрикса с облегчением вздохнула, когда умер гераклид Дориэй, ибо, останься он в живых, он принес бы немало горя этой стране.
И вот когда мы торопливо шли к северным воротам, к нам приблизилась сирота Анна, супруга священного пса Кримисса, схватила меня за полу плаща и с плачем пожаловалась:
— Кримисс сдох. Сегодня он с утра забился в самый темный угол своей загородки, и я, когда земля стала трескаться и дрожать, попыталась вывести его на улицу, но он уже не дышал. А потом ко мне прибежала твоя кошка, и она была так напугана, что оцарапала меня до крови и только потом вспрыгнула ко мне на руки.