Тут она спохватилась, что сказала лишнее, и пояснила, отведя взгляд:
— Я хотела сказать, что мне явилась богиня и я узнала от нее, что ей опять понадобилось мое тело — как тогда, в Эриксе. Раз она смилостивилась надо мной, то почему я должна по-прежнему прятаться от людей?
Теперь она решила задобрить меня, подошла поближе и ласково обняла за шею.
— Турмс, Турмс, — сказала она, — ты помнишь, что я спасла тебе жизнь, когда Дориэй хотел убить тебя?
Я уже почти научился лгать Арсиное, так что с легкостью сумел скрыть от нее свои чувства, хотя в ушах у меня шумело, ибо мне казалось, будто разорвалась некая пелена, скрывавшая страшную истину. Я лицемерно сказал:
— Если тебе явилась богиня, то это хороший знак, и через несколько дней мы сможем уйти отсюда. Я уже все устроил. Жаль только, что ты, Арсиноя, не позволила насладиться вместе с тобой той радостью, что, как я надеялся, принесет тебе мое решение.
Она поверила мне далеко не сразу, но, когда я рассказал ей о тиррене и Ксенодоте, расплакалась от счастья, нежно прильнула ко мне и с благодарностью обняла. Ей впервые пришлось просить меня смягчиться и заключить ее в объятия. А когда спустя какое-то время она со вздохом откинулась назад, ее грудь вздымалась, она вся трепетала от восторга и даже не думала жаловаться на наше колючее тростниковое ложе. Полуприкрыв глаза, она шептала:
— Турмс, о Турмс, в любви ты бог, и нет мужчины прекраснее тебя!
Она томно приподнялась на локте, погладила меня по спине и добавила:
— Если я правильно поняла, Ксенодот вызвался сопровождать тебя ко двору великого царя. Мы бы могли побывать в больших городах, и ты получал бы щедрые дары, предназначенные сиканам. Что касается меня, то я сумела бы найти тебе друзей среди царских приближенных. Почему же ты выбрал Рим, о котором совсем ничего не знаешь?