…Сколько раз Моторный хотел освободиться, собраться в село к матери и сколько раз откладывал, успокаивая себя тем, что вот — наконец выберет время, разгрузится немного и нагрянет. Но чем больше он работал, тем больше прибывало работы, самой неотложной, самой необходимой. Она обступала со всех сторон — везде были нужны руки, глаз, мозг. Он вернулся в шахту после того, как здоровье восстановилось, и шахта послала его учиться. Эта командировка на рабфак была такая спешная, что он не успел даже съездить в село, как хотел. Учеба взяла все время. К учебе прибавилась работа в учкоме, нагрузки, кружки. Потом открылись для него ворота партии, и новый непочатый край работы развернулся перед ним, как город с замечательными заводами и зданиями, о которых он мечтал в детстве. Но замечательные заводы надо еще построить, нужны чернорабочие новой стройки, а не мечтатели. Его прикрепили к механическому заводу. Здесь дырявый мартен нуждался в ремонте. Огромный кран бездействовал, ему нечего было подвозить к огнедышащей печи. Молчаливые станы требовали опытных рук. Их надо разыскать по огромной стране, пришедшей в движение, вернуть на завод. Работа. Работа. Работа. Она поджидает человека во всех углах, селах и городах.
«Здесь то же самое, — думает Моторный, глядя на склонившееся над столом озабоченное лицо Мотовиленко, который казалось совсем забыл о его присутствии, занятый своими делами. — Спешка. Горячка. Похоже на то, что мы, дорвавшись до работы, хотим показать, как надо работать по-настоящему, на что мы способны, когда дело идет с нашем будущем».
Председатель сельсовета время от времени отрывала глаза от бумаги, уставлял их, как бы раздумывая, в Моторного, и, казалось, не видел его.
XIII
— Вот, пожалуй все, что я мог тебе рассказать о матери… Ушла, старая, в город…
Мотовиленко откинул назад сбившиеся на лоб волосы, разгладил усы и глядел на гостя с тем выражением напряженного раздумья, когда кажется, что тема еще не исчерпана.
Они сидели за столом в хате Мотовиленко, стаканы с остывшим чаем стояли перед ними, и на тарелке лежала баранина, нарезанная большими кусками.
— Этот случай с матерью, — снова заговорил Мотовиленко, — нам во многом помог.
Не забудь, что вокруг тут копошились махновские банды. Да, я забыл тебе сообщить еще одну историю — видишь, заработаешься день-деньской, и голова не варит. Кто поджигал, кто содействовал, так и осталось тогда не выяснено. Подозревали многих и никого в точности. К тому времени я повел работу среди рыбаков, рекомендовал им сорганизоваться в артель. Это ударяло по некоторым богатеям, которые под шумок занимались скупкой и перепродажей рыбы. И вот по деревне слух — идет махновский отряд, будет расстреливать всех, сочувствующих большевикам. Работу мою среди рыбаков сорвали. Многие заколебались. И ведь, как вскоре выяснилось, отряд действительно шел, правда северней нашего села. Значит кто-то в селе имеет точные сведения. Кто? Вопрос. Я поехал по делам в уезд. Ты наверно знаешь эту дорогу, проезжать надо через Стремянную балку. Текла когда-то здесь речка, сейчас осталось одно русло. Дожди размыли дорогу, и даже в балке набралась вода. Тихо пересекаю ее. Неожиданно два выстрела сразу. Ого! Стегнул лошадь, чтобы выскочить поскорей. Еще два выстрела. Одна пуля попала в кузов. Я вытащил револьвер, но куда стрелять? Никого не видно. Выстрелил больше для острастки. Лошадь выбралась на ту сторону, и я укатил. Вечером возвращаюсь с двумя ребятами из ЧК. Подъезжаем к совету, думал в нем никого уже нет, а там тетка Галина оказывается сидит.
«Я, — говорит — тут упражнялась в чтении». Я вижу по ее глазам, что не только в чтении дело.