Гусев долго трясет руку товарища детства.
— Куда ты спешил? — спрашивает председатель сельсовета: — Я еще в окно заметил. Бежишь как на пожар.
— Да вот, видишь ли, поехал в город по артельный делам. Думал там пробыть час, пришлось переночевать, и туда надо и сюда надо, задержался, — скороговоркой сыплет он слова. — А тут Азовское море подалось. Ребята без меня лов затеяли. Бегу на место боя, как это говорится по-красноармейскому, — улыбаясь кивает он на Моторного.
— Хочешь, Ваня, посмотреть. Пойдем, — предлагает он ему. — Недалеко. Увидишь, как мы работаем.
…Море, что подходит в осенние дни чуть не к окнам села, тянуло с детства Моторного. Движение воды, приливы и отливы волновали его, раздвигали границы села, и за этой серой, маслянистой гладью он чувствовал другие моря и других людей. Может быть, это широководное поле, расстилающееся перед глазами, породило первые его мечты о городах, в которые он стремился. Он все-таки был житель моря, хотя море это и было больше похоже на большую лужу. Позднее эти смутные порывы столкнулись с действительностью. Море отодвинулось от него на многие километры и вплотную приблизились шахты, введя его в круг новых отношений с людьми, в круг иных дел, завершением которых была революция и гражданская война…
— Идем что ли! — говорит председатель сельсовета.
Моторный поднимается с лавки, и они втроем выходят из хаты. Они идут по улице навстречу ветру. Ветер ворошит солому на крышах хат, подметает дорогу, вздымает ленты пыли вверх и, разрывая их, засыпает глаза песком.
«Надует много воды», — думает Моторный, вспоминая как подростком ходил он помогать рыбакам и приносил домой десяток мелких рыб, которые получал за день тяжелого труда.
— Ты где сейчас работаешь, Ваня? — спросил Моторного председатель рыбацкой артели.
— В Москве, секретарем ячейки на фабрике «Освобожденный труд», кроме того учусь.