— Просыпается! — слышит он польские слова. И снова по-русски: — Доктор, доктор! Пожалуйста, на минутку…
Чьи-то пальцы, теплые и приятные, нащупывают его пульс. Его глаза, поворачиваясь с трудом, глядят по сторонам. Это уже не потолок, что же это такое белое? Ах, это белый халат. Высокий мужчина в халате наклоняется над ним и осторожно касается головы. Глаза невольно жмурятся от страха. Нет, нет, не надо меня трогать, не надо касаться! Голова такая огромная, такая чужая и непонятная, так нестерпимо болит… Но это прикосновение даже не чувствуется, такое оно легкое. «Пить», — говорит он, и сам не уверен, что это слово вышло из его уст, а не прозвучало только внутри него самого. Но он сказал это слово.
Он слышит его, только будто откуда-то издали. Голос сиплый, незнакомый, словно говорит не он, а кто-то другой.
Но те все же поняли. Ему отвечает голос, говорящий по-русски:
— Сейчас, сейчас, сынок…
Губы чувствуют прохладное прикосновение. Что это? Какая-то воронка… Скосив глаза, он видит маленький чайник. Почему его поят из чайничка? — удивился он. И сразу находит ответ: это чтобы не надо было поднимать головы. Как хорошо, что не надо поднимать…
— Пьет! — это по-польски, откуда-то со стороны.
— Как же, как же, он уже совсем молодцом! — это по-русски.
Какое вкусное питье — прохладное, кисловатое. Маленькие глотки проходят через горло, освежая, — жаль только, что такие маленькие… Ох, только бы не заболела опять голова.
Уже нет чайничка, нет доктора, нет того, кто говорил по-русски. Он мучительно пытался вспомнить звук голоса. Ну, конечно же, это женщина, сказала — сынок… Как странно… Сынок… Но у него ведь давно, очень давно нет матери. Помнит ли он вообще мать? Пожалуй, нет. В воспоминаниях осталось что-то расплывчатое, неуловимое, теряющееся в глубине сознания. Мать тоже, вероятно, говорила — сынок… Только мать говорила по-польски. А то было сказано по-русски, — конечно, по-русски она сказала: сынок…