Его бросает в жар и в холод. Губы жадно ищут фарфоровый поильничек. Вот носик его наклоняется кгубам, можно пить. Он мог бы сказать что-нибудь. Но лучше не надо. Сперва надо разрешить что-то очень важное, неотложное. И не торопиться.
Хорошо, что уже ночь, что всюду так тихо и никого нет. Серые тени скользят по потолку. Из них можно сложить четкую надпись:
«Я поручик Забельский».
Почему же говорили — Новацкий? Ведь Новацкий это был тот, что в Литву…
Исподтишка, украдкой мысль подбирается к этому Новацкому. И вдруг словно разорвались тени на потолке. Поручик Забельский спокойно лежит в постели и твердо, точно, холодно знает, как было дело.
Плавни Стыри. Тропинки через топи. Перестрелка у железнодорожной насыпи. Там он был ранен. И потому-то и попал в больницу, в советскую больницу. Сейчас он опять в госпитале, но тогда он назывался Новацким, рядовым Новацким.
На всякий случай. Чтобы не быть офицером. Все говорили, что так безопаснее, что к рядовым не так придираются. А Новацкий был тот солдат, что умер от тифа или от чего-то другого. Вот. «А свои документы сожги!» — посоветовал ему кто-то. Маленький огонек жадно пожирает бумагу. Цепляется за край фото — на мгновение приостанавливается. Фото съеживается, чернеет. Теперь достаточно тронуть ногой — и черные лоскутки превратятся в пепел, ветер рассеет золу. И вот уже нет поручика Забельского, есть рядовой Новацкий. Взял чужое имя и чужую фамилию и тем самым перестал существовать.
Что ему известно о рядовом Новацком? Ничего. Он мучительно старается припомнить, какой он был, этот рядовой, но в памяти ничего не осталось. Рядовой, и все. И так как-то незаметно, спокойно умер, никто вроде и не огорчился. А теперь так хочется знать, кто же он был? Ведь был же такой человек — Новацкий, и, прежде чем стать рядовым, тоже был кем-то. Где-то жил, чем-то занимался. Может, у него были родители, невеста. Были люди, для которых он был чем-то главным в жизни. Он, Забельский, носит его фамилию как нечто постороннее, особое, что можно от себя отделить. Но ведь эта фамилия означала кого-то определенного, именно такого, а не иного человека. Какой же он был? Что думал о людях, о мире, как пережил этот страшный сентябрь? Ничего нельзя узнать, потому что тот умер.
Странно — умер и продолжает существовать. Существует рядовой Новацкий. Существует потому, что он, поручик Забельский, вынул из кармана покойника потертый черный бумажник с документами и переложил его в свой карман. Сперва это не казалось чем-то существенным. Рядового Новацкого ведь не было в живых, он не вернется, они похоронили его там, на Стыри. Лишь потом, когда Забельский был ранен у железнодорожной насыпи, у него был найден этот документ, и так его и зарегистрировали в госпитале — Новацкий. И вот тогда-то перестал существовать Забельский, а ожил Новацкий.
Что-то где-то оборвалось — что? Надо взять в руки концы разорванной нити и связать их узлом. Деревянные пальцы не гнутся. Как трудно связать эти концы… Но он все же вяжет. Смутно, неясно все то, что было на Припяти, на Стыри. Гораздо легче припомнить более раннее время — сентябрь.